— Если только посмотреть, — сквозь зубы процедил Энцо.
— Видишь, Ассоль? Мой друг знает, что может мне доверять.
Черт внутри меня захотел взять реванш за все эти годы. Да! Я хочу объяснений с Энцо! Мужчина, который так смотрит и говорит, вряд ли может испытывать любовь к своей жене. И я собираюсь прояснить это до конца!
Поль уговорил меня сесть вперед к нему, а Энцо с Билли устроились на заднем сидении. Когда черный Порш уже несся по автомагистрали, в трубке раздался встревоженный голос Энн:
— Фасолина, все хорошо? Ты у меня из головы весь день не выходишь!
Я хотела уже печально отметить нечто из серии: “Слава Богу, что хотя бы ты обо мне помнишь”, но вместо этого заверила:
— Еще бы! Мы с Энцо и его друзьями едем на романтический ужин!
Она присвистнула и с изумлением переспросила:
— Друзья Энцо?
— Ань, да. Так надо, — сказала твердо я уже по-русски.
— Послушай, если что, я на связи. Вы же не до глубокой ночи там сидеть собираетесь? Горю от нетерпения узнать о новостях. И кое-что о его именитых дружках, — она сделала акцент на последних словах. — Ты уверена, что можешь им доверять?
— Угу, — конечно, его дружки и у меня вызывают вопросы.
— Странная ты какая-то! — не отставала подруга.
— Вечер с мужем, все как надо, — я играла непринужденность.
— Фасолина, не нравится мне все это. Скажи, где вы, я за тобой сейчас же заеду. — Анька снова включила маму, чем на мгновение заставила меня сомневаться, правильно ли я поступила, уехав с ними.
— Ань, не переживай. Я же за-му-жем, — растянула слова, чтобы успокоить, прежде всего, саму себя. — Чмоки!
— Пошли хоть смс-ку, как вернешься. А то мы с Умберто рано в дорогу отправимся. Я хочу выспаться. Не думать, что там у тебя.
Когда я закрыла телефон, Поль неожиданно поинтересовался:
— Ассоль, надеюсь, ты захватила с собой купальник?
Я удивилась:
— Так ведь еще зима на улице!
— Вода в бассейне плюс двадцать шесть, как на курорте. Да и вечер обещает быть жарким, — в ответе Поля послышалась игривость, и он нажал на педаль акселератора. Я только сейчас обратила внимание: он совсем не улыбался глазами.
Энцо сзади что-то бубнил на сицилийском диалекте Биллу. Лишь изредка мне удавалось разобрать свое имя. Наверное, кости перемывают!
По радио заиграла знакомая песня в новой обработке. Приятное тепло наполнило грудь, ведь это была та самая, под которую я впервые увидела Леонардо. Только теперь ее пел женский голос. Я сделала громче и погрузилась в воспоминания о нем, о нашем первом поцелуе на мосту Влюбленных. Это был новый шаг, когда мы впервые обменялись частичками себя. И я вдруг осознала, что ничего подобного не испытывала с Энцо. Даже не помнила, когда в последний раз мы целовались с ним.
Я все еще старалась склеить вазу, которая разбилась еще задолго до того, как мы поженились, попала в капкан слова “любить”. Дело в том, что в итальянском языке есть два варианта сказать “люблю”. Если произнесешь “ti amo”, то ты боготворишь объект любви и вкладываешь в него все, на что способна, а если “ti voglio bene”, то ты просто желаешь ему всего хорошего и все тут.
Да, я хотела для Энцо добра, но уж точно не боготворила его, хотя пыталась убедить себя в обратном. Как-то я поделилась этим с Энн и та даже предложила мне пойти с Энцо к ее знакомому психологу. Но что бы я ему сказала? Что никогда не была способна на большее, чем “ti voglio bene”? Как жаль, что это осознание пришло ко мне только сейчас, в этой машине, рядом с людьми, которых я никогда не смогу понять. Я всегда панически боялась вызовов судьбы, а сейчас по первому зову пустилась в игру на чужой территории по чужим правилам. Что ж, я попытаюсь.
Через минут пятнадцать-двадцать мы уже поднимались по светло-серой, узкой дороге из мелкой гальки вдоль гладко постриженных зеленых холмов. Им на смену совсем скоро пришла полоса густого леса с зарослями ежевики. А чуть выше показался и сам дом из серого, пористого камня, над которым виднелась небольшая надстройка с белым балкончиком.
— Красиво! — восхитилась я, хотя была в ней что-то холодное и даже агрессивное.
— Да, совершенно с тобой согласен. Моих французских предков тоже очаровал этот тосканский уголок. Хотя долгое время они жили на Сицилии.
Мы въехали в ворота, и Поль глянул в заднее стекло, прежде чем припарковаться, чтобы убедиться, закрылись ли они.
Достал из бардачка ключи, портмоне, очки и пригласил нас к тяжелой, темно серой входной двери, неприступной, словно вдох в хранилище банка.
Пока он открывал ее, мы оказались рядом с Энцо и я еле слышно спросила:
— И давно вы знаете друг друга?
— Какая тебе разница? — вскипел он. — Да, забыл, что жена вдруг стала мной интересоваться!
— Ты совсем спятил? Это мне стоило бы о тебе сказать! — рассердилась я.
— Тссс! Ребята, это мой храм и не люблю, когда в нем ругаются! — рассмеялся Поль. Обернулся ко мне и взял меня локоть. Тут дверь открылась и перед нами появилась длинноногая брюнетка в белом, откровенном платье, обтягивающем пышные средиземноморские формы.
