Караул возле ворот — двое пехотинцев и десятник, выглядели вконец замерзшими. Они даже не встретили начальника гарнизона должным образом: приветствия прозвучали хрипло и негромко. Можно было подумать, что они не сразу и узнали полковника.
— Это что значит? — возмутился Гонсевский, которого сейчас раздражало все, и особенно то, что эти трое его уже видят, а значит, будут болтать о его приходе в монастырь. А там, внутри, еще сколько охраны… Вот тебе и «скрывай общение»! — Что вы там каркаете себе под нос? Разве так положено встречать своего командира?!
— Прошу простить, ясновельможный пан полковник! — десятник вытянулся и встал столбом. — Но мы тут просто начисто вымерзли. Нас давно должны сменить, а все никого нет.
Вот еще одна «радость»! Сменить! Значит, уже не трое, а шестеро караульных у ворот его увидят, кроме, опять же, тех, кому придется называться, чтобы там, внутри, добраться до темницы. Впрочем, тремя больше, тремя меньше! Все равно. Русские говорят: «шила в мешке не утаишь»… Вот уж точнее не скажешь!
При всем своем раздражении Гонсевский, глянув в лицо десятника, едва не расхохотался. У того были невероятно уморительные усы: густые, но почему-то очень короткие, они торчали двумя щетками вокруг носа, причем торчали не в стороны, а прямо вверх. Это было до того потешно, что полковнику пришлось слегка прикусить себе язык, дабы удержаться от смеха. Он тут же вспомнил, как вчера его ординарец рассказал гулявшую по Китай-городу сплетню. Будто бы несколько человек пехотинцев нарвались в Замосковоречье, на постоялом дворе, то ли на каких-то двоих немцев, прибывших с обозом от Ходкевича, то ли на двоих немцев и русского, и те, хоть поляков и было число куда больше, затеяли с ними ссору. В этой ссоре пехотинцам попало, как следует, а один из немцев ухитрился саблей разрубить десятнику шнурок от штанов, да еще и окоротить усы!
Заметив взгляд пана командующего, короткоусый сделался мрачен, как стог сена под дождем, засопел и, не удержавшись, подтвердил эту самую сплетню:
— Знаю, пан полковник, что мои усы теперь не устрашат врага. Но они отрастут. А с мерзавцем, который их испортил, я еще повстречаюсь!
— Если он, как у нас поговаривают, сумел это сделать двумя взмахами сабли, то я бы на вашем месте, пан десятник, не желал новой встречи с ним! — проговорил Гонсевский, в то время как его охранник с силой стукнул в створку ворот:
— Отворить! Отворите командиру гарнизона!
По ту сторону ограды пана полковника ожидала еще одна неприятная новость: ему сразу же встретились несколько монахов. Проклятие! Что же это они не спят?! Или, на худой конец, не бормочут свои молитвы по кельям… Надо было выселить всех этих чернецов из Кремля, а не слушать проклятых русских бояр, которые опасались нового возмущения народа. Ведь именно они, эти сумрачные на вид бородатые тихони, передают на волю послания Гермогена. Они, больше-то некому! Даже не выселять — перевешать бы всех, если уж их голод не берет — монастырю и его насельникам пан полковник давно уже не выделял продовольствия, а они живехоньки. Не иначе, как-то помогают московские окраины. Деревянный посад был почти дочиста сожжен поляками при прошлогоднем восстании, однако отчасти уже отстроился, жители его не покинули и, хотя им тоже сильно не хватает еды, наверняка поддерживают монастырь.
Один из келейных корпусов монастыря давным-давно превратили в темницу. Сюда был некогда заключен последний Московский Митрополит родом из греков, до сих пор поминаемый недобрыми словами Исидор, посмевший обмануть доверие Великого Князя и пройтись по Москве крестным ходом с латинским крестом[40]. Сюда заключали расстриженных и уличенных в дурных делах попов, бояр, насильно постриженных в монахи их же роднею, не хотевшей делиться властью и богатством.
Здесь же два года назад недолгое время содержался свергнутый заговорщиками царь Василий Шуйский, насильно постриженный и облаченный в монашескую черную ризу, но вскоре столь же насильственно переодетый в пышные царские одежды и отправленный в Польшу, дабы король Сигизмунд получил в дар от своего войска не пленного русского монаха, а пленного русского царя!
И здесь же, в глубоком подземном каземате, содержался ныне столь страшный для завоевателей русский Патриарх.
Михаил отлично помнил и по памяти совершенно точно нарисовал план Кремля. Знал он и расположение построек Чудова монастыря и тоже набросал их на своем плане. Однако о том, как расположены помещения подземной темницы, воевода не имел представления, поэтому самым сложным во всем его плане было именно проникновение туда. До сих пор у лазутчиков все получалось даже лучше, чем они могли бы желать, но именно это и настораживало. Обычно такая удача в начале предприятия оборачивается осложнениями в самую важную минуту — и Михаил, и Хельмут не раз в этом убеждались, поэтому ждали впереди всяческих препятствий.
