Спустя несколько мгновений замечаю выход – конечно же, она могла пойти только туда; здесь всего один выход. Единственный в отделении.
Я плетусь к нему, но ходить тяжело. Тем не менее мне кажется, что это получается у меня довольно неплохо, только вот плитки пола сменяют друг дружку очень уж медленно. А в стене маячит все то же окно, что и прежде.
У меня уходит куча времени на то, чтобы проделать четвертую часть пути, и тут я слышу чей-то разговор. Вижу открытую, никем не охраняемую дверь и разбираю два голоса. Первый я узнаю сразу же, это моя мама, а другой кажется мне знакомым лишь смутно – это, должно быть, кто-то из докторов. Их слова поначалу ставят меня в тупик: они говорят о моем отце. В последний раз я видела его в трехлетнем возрасте, а это означает, что я его совершенно не помню. И все же мама беседует о нем с каким-то случайным доктором.
– И он не подошел к телефону, – говорит она. – Я позвонила всюду, куда только могла, но так и не выяснила, где он с тех пор обретается. У меня нет об этом ни малейшего представления. Может, он снова очутился на улице и спит под мостом. Да, возможно, так оно и есть. Не знаю. Никто не спешит оповестить меня о нем.
– Ему ставили какой-либо диагноз? Он вам ничего такого не говорил?
– Не говорил, – вздыхает она и надолго замолкает.
Я ошиваюсь совсем недалеко от двери и гадаю, чувствует ли она мое присутствие здесь. Затем мама снова начинает говорить, рассказывать доктору вещи, о которых не удосужилась поведать мне. Своей собственной дочери. О моем собственном отце.
– Он никогда ничего не говорил мне об этом. Но он принимал какое-то лекарство. От него остался пузырек. И позже я его нашла. И подумала, а это от чего? Пришлось поинтересоваться, что в нем было. Оказалось, антипсихотическое средство. Наверное, у него была шизофрения. Как он мог не поставить меня в известность об этом? Я знаю, шизофрения может передаваться по наследству. Доктор, что касается Лорен, она еще, конечно, слишком молода, но как вы считаете…
Я не узнала, о чем шла речь дальше, потому что меня взяла под локоть санитарка и спросила:
– Вы заблудились? Хотите посидеть? – Она говорила достаточно громко, и в дверях сразу показались мама, и доктор, и медсестра. Сюда же шаркающей походкой забрел один из пациентов, появились какие-то другие люди в больничной одежде, они видели меня и знали, что я все слышала.
Мама выглядит испуганной.
– Лорен, тебе что-то нужно? – спрашивает доктор. Я не знаю ее имени, но она знает мое.
– Мама, я хотела спросить… – Я перевожу взгляд на маму. По всей вероятности, она считает моего болтающегося неведомо где, предположительно бездомного отца сертифицированным психом, и эту крохотную деталь она скрывала от меня всю мою жизнь.
– Подвеска. Такая серая. Ты не могла бы принести мне из дома еще и ее?
Она смотрит на доктора. Та кивает. Тогда она снова поворачивается ко мне и говорит, что, конечно, поищет ее и принесет вместе с остальными вещами завтра же.
– Лорен, а ты… – начинает мама, но стоящая рядом с ней женщина отрицательно качает головой. – До завтра Лорен, солнышко, – прощается мама.
Я тоже киваю и медленно иду обратно по коридору, а потом долго пялюсь на стену, сидя на неудобном, можно сказать, антигуманном виниловом стуле.
Наступил новый день, и я больше не таращилась на стену. Я смотрела на девушку. Она не замечала этого, потому что вообще ничего не замечала. С тех пор как медсестра привела ее и усадила на стул, она ни разу не пошевельнулась – не только для того, чтобы пересесть с одного стула на другой, а вообще. Даже ни разу не почесалась. Не моргнула глазом и не поправила прядь огненно-красных волос, упавшую ей на нос.
Может, она сидит так неподвижно в надежде, что я обращу на нее внимание? Другие пациенты ведут себя громко и активно, вертятся и размахивают руками, и она, безусловно, выделяется на их фоне. А может, на то существует какая-то другая причина? Она, наверное, думает, что здесь за нами следят – то есть знает об этом наверняка, раз до сих пор восседает, подобно статуе.
Ее голос не смог достучаться до меня через отравленный лекарствами мозг, вот она и явилась сюда во плоти и крови. Это единственно возможный вариант.
– Фиона? – обращаюсь я к ней.
Она продолжает сидеть как сидела.
Я снова называю ее по имени, на этот раз громче.
– Фиона, я тебя
Никакого результата. Она в состоянии кататонии, если только в нем можно находиться с открытыми глазами. Так вот и сидит, словно ее приклеили к виниловому стулу.
Я передвигаю стулья, чтобы оказаться прямо напротив нее. После чего подаюсь вперед и трясу ее коленку, но это все равно что делать искусственное дыхание учебному манекену. Она не реагирует.
– Ты можешь говорить? – шепотом обращаюсь я к ней. – Это я.
Ее глаза по-прежнему открыты, я нагибаюсь над ней, и она не может не увидеть меня. Но ее карие глаза все равно смотрят сквозь меня, словно мое тело утратило кожу, кости, бурлящие внутренние органы, и пустая стена за мной значительнее для этого мира, чем я.
– Моргни, если слышишь, – прошу я.
Она моргает.
