Взрослое отделение тоже эвакуировали – в чрезвычайной ситуации нужно позаботиться обо всех – и некоторые из тамошних пациентов едут с нами в одном лифте. Неожиданно одна из женщин проникается ко мне большой симпатией. Она прижата к Фионе, но совершенно игнорирует ее и обращает все свое внимание на меня. У нее синие волосы, мягкие, как сахарная вата, а дырочки в мочках ушей наглядно свидетельствуют о том, что раньше в них болтались немаленькие серьги.
Она открывает рот, и, к моему удивлению, ее голос оказывается тише, чем я ожидала. Более нежным.
– Кто? – недоумеваю я.
Поворачиваюсь к Фионе узнать, что она думает об этих откровениях. Один мускул на ее щеке подрагивает – если она не справится с ним, то невольно улыбнется.
Сестра берет синюю женщину под руку и говорит мне:
– Не слушайте Кэти. Она знает, что все это только у нее в голове. И еще она
Женщина знает ужас сколько всего – об этом мне говорят ее синие глаза – но когда двери лифта открываются и она выходит из него, то забирает все свои знания с собой.
Думаю, Фиона считает это безумием.
Мы вернулись к себе на этаж, к нашим виниловым стульям, за час до обеда, которого ждем и боимся одновременно. Мой блокнот лежит там, куда я его положила, открытый на странице, на которой, как я ожидала, Фиона напишет мне сообщение, а вот карандаш куда-то запропастился.
Ее рисунок словно процарапан на бумаге ногтем. Его видно, только если повертеть блокнот туда-сюда и поймать свет под правильным углом. Она начертила глубокую зазубренную линию, почти доходящую до самого верха листка, что напоминает всполох пламени.
И тут до меня начинает доходить – куда быстрее, чем раньше, – что Фиона пытается что-то сказать мне. Она нарисовала символ огня и активировала сигнализацию.
И, сделав это, указала мне путь к спасению.
Потому что она изобразила на странице блокнота:
Огонь.
Но она еще не довела до моего сведения, зачем он ей.
Мамины предпочтения по поводу моего гардероба заставляют меня усомниться в
Но одну вещь, а именно подвеску, мама не прислала. Ее не было ни в сумках, которые она собрала для меня, ни в карманах. И теперь я способна думать только о том, что потеряла ее и тем самым утратила связь с девушками. Да, Фиона здесь, со мной, но что касается других, то я не слышу их, и они мне не снятся, хотя я непрерывно думаю об Эбби. Я скучаю по ней больше, чем по остальным.
– Как ты сегодня чувствуешь себя, Лорен? – спрашивает доктор. А может, она задала свой вопрос несколько минут тому назад, а я до сих пор размышляю над ответом?
В некоторые дни я вижу доктора, будучи в одной группе с другими пациентами, а иногда мы разговариваем с ней с глазу на глаз. В прошлую нашу встречу она подробнейшим образом расспросила меня о моем желании нанести себе вред, что я отрицала, и сегодня я повторю то же самое.
Однако на этот раз, когда я говорю, что чувствую себя лучше, докторша спрашивает меня о голосах. «Девушки» называет она их, словно ее успели познакомить с ними еще до того, как я вошла в кабинет, а сейчас они куда-то на минутку отлучились – может, выпить чаю.
Она хочет знать, подолгу ли они разговаривают со мной. Просят ли делать вещи, которые пугают меня или огорчают. Вещи, которые я предпочла бы не делать.
– Какого рода вещи? – спрашиваю я.
– Что-то жестокое, – осторожно отвечает она. Ее волосы коротко подстрижены и уложены волнами, а брючный костюм морщит только в одном месте, словно она тщательно погладила его, но забыла о левой коленке. И эта оплошность кажется мне очень серьезной.
– Нет, – говорю я.
– Может, они подстрекают тебя причинить маме боль? – Спросив об этом, она застывает в ожидании ответа.
– Такого не было, – расстраиваюсь я. – Я никогда не сделаю маме больно. За кого вы меня принимаете?
– Конечно, не сделаешь, – соглашается она и переключает передачу. – Расскажи о той вечеринке, во время которой ты потеряла ключи. Это был не самый удачный день в твоей жизни, верно? Что тогда произошло?
