Скоро ночь вступит в свои права, сама природа укачает малышей в давно забытых взрослыми, но хорошо знакомых каждому ребенку объятиях. Дети пригрелись возле большого и теплого Карделя, но уснуть никак не могли. Наверняка им казалось странным: матери нет, а вместо нее какой-то огромный, чужой и непонятный дядька с рукой, которую можно катать по земле.
— Спеть вам, что ли? — буркнул он, стараясь говорить шепотом.
Прокашлялся и помедлил, вспоминая мелодию.
Я видел прекрасную розу, Белоснежную, свежую розу…
Его грубый, хриплый голос вовсе не подходит для колыбельной, к тому же он напрочь забыл слова старого романса. Но все равно — детишки перестали ерзать и внимательно слушали.
— Тогда будет вот что, — сказал он негромко, — тогда будет сказка. Только я их почти и не знаю, сказок. Те, что знал, забыл. Сказочка о призраке Индебету и одноруком пальте вряд ли подойдет… хотя сказка, скажу я вам, — всем сказкам сказка. Но… как бы это… не для невинных ушей.
Он прилег поудобнее, положил единственную руку так, чтобы она служила подушкой для маленьких головок, и поразился: дети устроились мгновенно и так ловко, словно им каждый день приходилось спать в объятиях однорукого пальта. Мальчонка в последний момент подцепил тряпичного кота.
Микель Кардель задумался. Ясное дело… слишком малы, не поймут, о чем сказка… но глаза таращат, будто и взаправду что-то соображают.
— Жил-был как-то прекрасный юный принц по имени Густав. Его отец был чужак, приехал из дальних стран, потому что старый король умер бездетным, и во всем королевстве не было головы, которой подошла бы корона. Все хотели, чтобы у них был король, но такой, у которого нет никакой власти. Поэтому и позвали короля из чужих краев. Новый король сидел на своем троне, ничего не делал, поплевывал по сторонам и знать не знал о народных бедах. Его приспешники вытворяли, что хотели. А его сын, молодой принц, видел, что кругом творится, видел все несправедливости, все беды, слышал, как народ плачет над своей горькой судьбой. И когда пришел его час взойти на трон, он призвал дворцовую стражу и велел принести ему присягу верности. Представляете? Ему, совсем еще юноше! Только ему и никому другому.
Солдаты они и есть солдаты — люди честные, храбрые и справедливые, а как же еще? Разве другим, не таким честным и храбрым, можно доверить такие красивые мундиры? И они поняли, что от молодого короля можно ждать только хорошего, что времена могут перемениться к лучшему. Они встали на колени и отсалютовали ему своими шпагами. Мало того: посадили принца в карсту и провезли по городу, чтобы все могли видеть его красивое, доброе и открытое лицо. И каждый, кто его видел, сразу понимал: возвращается надежда. Жить пока можно, а то уж и не надеялись. Празднества продолжались несколько дней, все пили за здоровье нового доброго короля. Молодой король нашел себе невесту — датскую принцессу, такую же прекрасную и добрую, как и он сам. Насмотреться не могли они друг на друга, вот что я вам скажу. Не могли насмотреться, и любовь их вскоре принесла плоды. Родился замечательный сын, и они так любили его… так любили! Сердце бы лопнуло, если бы другое было в запасе.
А когда враг начал угрожать границе, юный король Густав собрал большой и могущественный флот. Страну надо было защищать, чтобы его подданные могли продолжать жить в любви и достатке. Все же понимали: дело правое, и как один встали за своего короля. Ему удалось собрать под своим флагом большое войско. Недешево обошлась стране война, ох, недешево… но все храбро сражались за своего короля и восхищались его мужеством и решимостью. И враг ничего не мог поделать с войском молодого короля Густава. Он, хоть по природе и был мирным и добрым юношей, оказался расчетливым и храбрым полководцем. И победил, представьте себе. Он позаботился об искалеченных солдатах, о тех, кто не мог зарабатывать себе на жизнь, назначил им достойное содержание. Инвалидов войны приветствовали стоя, где бы они ни появились, их осыпали наградами и милостями, и они таяли от благодарности и умиления. — На этих словах Кардель вздохнул. — Война кончилась, королевство вновь процвело, и по случаю победы был назначен бал-маскарад…
В землянке уже совершенно темно, но свет бы только помешал: дети мирно посапывали у него на руке.
— Ну ладно… — сказал он. — Тут и сказочке конец.
Усмехнулся и мгновенно заснул. Известно: нет ничего заразительнее детского сна. Устоять невозможно — тут же засыпаешь и сам.
Сознание неторопливо всплыло из омута сновидений, и Карделя прошиб холодный пот: дети исчезли. Он растерянно заморгал, но тут же отлегло: Анна Стина вернулась. Кормит грудью близняшек. Он поспешил отвернуться: все-таки зрелище не для постороннего мужчины. Спал он хоть и крепко, но лежал неудобно. С трудом встал, преодолевая ломоту затекшего тела и, не глядя на кормящую мать, вылез из землянки.
