Когда она подошла, ему уже удалось кое-как разжечь костер; отсыревший за ночь хворост никак не хотел разгораться. Поначалу робкие и капризные языки пламени принялись за работу: ночная влага с недовольным шипением покидала заготовленные с вечера дрова.
— Спасибо, — тихо сказала Анна Стина.
На свету он разглядел ее получше. Бледная, уставшая. Одежда порвана и испачкана.
Он коротко кивнул — дескать, ничего, не стоит благодарности, и смутился.
— Схожу-ка воды наберу.
Анна Стина объяснила, где и как брать воду, а когда он вернулся с мокрыми ногами и полным чайником, она уже успела вымыться из оловянной мисочки с замоченными березовыми листьями и еловой хвоей. Несколько пухлых оранжевых шляпок уже скворчали на сковороде. Кардель никогда раньше не ел грибов.
— А не отравимся?
Анна Стина улыбнулась — ничего страшного. Если она не боится, ему и вовсе ни к чему. Пожал плечами и поел.
Не так уж плохо, посолить бы только.
Деревья уже примерили осенний наряд. Ярко-желтые березы щедро поделились с соседями, на темной торжественной хвое елей их сухие листочки выглядят, как россыпь золотых монет.
Анна Стина мерзнет, хотя и старается скрыть — ее то и дело начинает бить дрожь. Поворачивается к костру то одним боком, то другим.
Глаза странные: безжизненные и пустые. Наверняка что-то произошло. Может, просто не выспалась. Но вряд ли. Что-то похуже.
— Не хочешь рассказать, где была?
Она молча покачала головой — нет, не хочу.
— А дело твое? Ты говорила — важное дело…
Она отвернулась.
— Забудь, — поспешил он сгладить неловкость. — Я и сам вижу. Что у меня, глаз, что ли, нет? Руки нет, это да, а глаза есть пока.
Анна Стина по-прежнему молчала. В землянке возятся дети — новая игрушка пришлась им по вкусу. Отсюда видно, как они катают деревянный протез по земляному полу и смеются тем замечательным, музыкально булькающим детским смехом, от которого у каждого делается тепло на душе. Игра с деревянной рукой, похоже, может продолжаться бесконечно.
— Я-то чем могу помочь? Попроси только… я же тут… вот он — я.
Она не ответила, а может, и не слышала вопрос. Сидела молча, не сводя взгляд с входа в землянку. Кардель встал, вымыл остатком воды кружку и хотел поставить на место, но мокрая кружка выскользнула. И произошло то, что происходило уже тысячу раз: он дернулся, чтобы поймать кружку рукой, которой у него не было. Несуществующей рукой поймать ничего нельзя; обрубок прочертил в воздухе нелепую, незаконченную фигуру, и кружка грохнулась на землю.
Кардель суетливо бросился собирать осколки и тут же порезался, хотя и не заметил: онемевшая от ледяной воды рука не почувствовала боли. Анна Стина увидела кровь, вскрикнула — и оба поразились сходству этой сцены с их первой встречей. Так же близко друг от друга стояли они тогда, и оба держались за нож: она за рукоятку, чтобы убить, он — за лезвие, чтобы не быть убитым. По лезвию стекала кровь. Кардель встретился глазами с Анной Стиной и попытался отвести взгляд — но не смог. Его словно кто-то подтолкнул, и он подвинулся к ней поближе. Она отшатнулась и, чтобы не потерять равновесие, оперлась рукой — ладонь угодила в неостывшие угли за спиной. Ес искаженное болью лицо стало для Карделя утешением — уж лучше, чем мелькнувшая гримаса отвращения. Она вскрикнула и отползла на четвереньках подальше.
Оба замерли. Нянчили поврежденные ладони и ждали, пока пройдет неприятный осадок.
По осадок не проходил.
Кардель тяжело встал и перешел на другую сторону костра. Так ей будет спокойнее. Попытался найти слова извинения, проклиная себя за глупость. Ничего не придумал, натянул шляпу на брови и, обращаясь больше к костру, пробормотал:
— Ну что ж… пойду я. Ты знаешь, как меня найти. Даже не сомневайся.
Повернулся к землянке и помахал близнецам окровавленной рукой.
— И вы, сорванцы… слушайтесь маму и не бузите. И друг друга не дубасьте, если что…
Хотел пошутить, но вышло вяло и неуклюже. Исподлобья глянул на Анну Стину с тяжелым предчувствием: в последний раз. Как же он не удержался… теперь она решит, что помогает он ей только в расчете на ее благосклонность. И, конечно, вряд ли захочет опять просить… достаточно глянуть: голова вжата в плечи, вся съежилась… и не из-за холода, а из-за него. Теперь она его боится. Глаза, как у загнанной дичи.
Кардель поплелся в город. Прошел мимо что-то крикнувшего, но на том и успокоившегося таможенника, обогнул шлагбаум и, наклоняясь навстречу усилившемуся ветру, побрел по улицам Норрмальма, пока на горизонте не замаячил шпиль Немецкой церкви в Городе между мостами.
У Болота остановился. Огляделся и выбрал самую жалкую забегаловку. Щели в деревянных стенах в палец, внутри так же ветрено, как и снаружи. Никакой вывески — и так все ясно. Дверь, болтающаяся на сломанной петле, и толпа бродяг, вываливающихся навстречу в залитых какой-то дрянью рубахах и куртках.
Кардель глотнул и поморщился.
— В твоей бурде больше пены, чем в озере… да и вкус такой же, если не хуже. Моча.
