Кардель снял протез и перекинул через плечо, удерживая за свисающие ремни.
— Кровопролитие, несомненно, имело место… но никак не могу представить, что же должно было произойти. Кровь на люстре…
— И что вы думаете? — спросил Винге.
— Похоже, вдова Коллинг права. Мало того что дочь убили… еще и постарались следы замести. Комнату отмыли, отскоблили, всех, кто мог хоть что-то заметить, уволили… Ищи-свищи. Темная история.
— Логически рассуждая, в спальне с Линнеей Шарлоттой мог находиться только один человек. Жених… то есть уже муж. И он исчез. Этот факт не в его пользу… особенно в свете того, что исчез он, не оставив следов. Короче говоря, готов на пари: если мы найдем Эрика Тре Русур, значит, найдем и убийцу.
Кардель кивнул.
— Я слышал подобные истории. Правда, не с таким свирепым концом. Жених и невеста… они же почти дети. Он пыжится из всех сил, но робеет, конечно… дрожит, как заяц. Да еще и выпил для храбрости. И в постели у него ничего не получается. Дурачок распускает кулаки — дескать, это ты виновата, что я не сумел показать свои мужские достоинства… А здесь-то… что ж он, зверь, что ли, какой? Сопляк совсем.
— Возможно, вы правы. Самое простое объяснение верно, пока не найдутся факты, доказывающие нечто иное. Вы, возможно, слышали от Сесила… наверняка слышали. Это его излюбленная максима. Бритва Оккама. Но одно ясно: мы должны во что бы то ни стало разыскать этого Эрика Тре Русур.
Большая гостиная на хуторе Коллинга почти пуста. Несмотря на жару, печь пылает так, что пламя устремляется в дымоход, и снаружи наверняка видно, как огонь то и дело показывает язык из печной трубы. Вдова сжигает все, что не удалось продать или подарить. Она сидит перед очагом с топором в руках и время от времени равнодушно рубит стулья, табуретки и прочую служившую поколениям утварь.
На закопченном лице хозяйки струйки пота протравили поблескивающие живые борозды. Она неотрывно смотрит на гудящее пламя и не отвлеклась даже на вошедших Винге и Карделя. Даже глаза не подняла, только спросила:
— И что?
Кардель тяжело уселся на скамью у стены.
— Вы не знаете, куда делся жених после свадьбы?
Коллинг ответила не сразу. Одним ударом обуха разломила пополам треснувший деревянный поднос и осторожно, чтобы не обжечься, сунула в печь.
— Не знаю… видела только уезжавшую карету. Догнала, конечно, хотела спросить, куда… но он так и не показался. Только кучер… француз, думаю. Крикнул что-то на своем лягушачьем языке, заржал и хлестнул коня. Наверное, в Стокгольм. Той же дорогой, что и вы появились.
— А что он крикнул?
— Откуда мне знать? Я по-французски ни бум-бум. Но все-таки… все-таки постаралась запомнить. Сама не знаю, зачем.
Она сделала несколько попыток воспроизвести звуки французской речи.
—
— Во-во. Ле тон бо де виван. Но тут вот что: если Эрика подозреваете, то зря. Эрик не мог убить мою девочку.
Кардель подался к ней.
— Почему это?
Коллинг впервые отвела глаза от огня, резко повернулась на табуретке и со злостью прошипела:
— Да потому! Почему… — передразнила она. — Потому что мальчуган любил ее как безумный. Он до нее даже не дотронулся, хотя они все время прятались в лесу. Все лето! И никто за ними не подглядывал. Хотя ей-то, может, и хотелось… Девочка, конечно, но уже взрослая. Они должны были пожениться, и попробовал бы хоть кто им помешать. Я сама видела, как они встретились. Его долго не было… отец услал куда-то на край света, а тут отец помер, и он вернулся. И его глаза! Видели бы вы его глаза! Такая любовь светилась… как у ангела! Это надо же… я такого и не видела никогда. Ради нее он на все был готов. Убить! Скажете тоже… да он волоса бы на ее голове не тронул.
Эмиль Винге так и остался стоять у двери, внимательно глядя на искаженное горем и гневом лицо крестьянки.
— Иногда сильное чувство переходит в другое. Тоже сильное, но с обратным знаком… в общем, противоположное, — нашел он более простую формулировку.
— Еще раз: волоса бы не тронул! Добрый, честный, влюбленный мальчик. Ничего, кроме хорошего, ему и в голову бы не пришло.
— Мы нашли кровь аж на люстре в их спальне, — буркнул Кардель, стараясь не смотреть ей в глаза.
Она внезапно разрыдалась. Теперь не только пот, по и слезы избороздили ее грязное лицо светлыми ручейками.
— Если это Эрик… если это Эрик… тогда в мире этом вообще нет добра. Ничего хорошего нет в этом мире. Вранье и злодейство… и ничего больше.
Ни Винге, ни Кардель не нашлись, что на это возразить. Они вышли во двор.
Оставили вдову дожигать жалкие останки ее жизни.
