Кардель открыл глаза и выглянул в крошечное окошко. Первые заморозки — крыша напротив бела от инея, сверкающего миллионами искр в лучах восходящего солнца. Не страшно — он зверь теплокровный. Надел куртку, поверх куртки пальто, натянул чулки и сапоги и вышел на улицу, поглядывая на спешащих на работу мрачных прохожих. Для большинства смена погоды — скверная новость. Наступающая беспощадная зима скоро даст о себе знать. Замерзшие насмерть пьяницы в канавах, мороз, проникающий до костного мозга. Надежду согреться можно с полным правом посчитать глупым тщеславием. Света с каждым днем все меньше. Он прячется в полупогасших очагах, в зажженных лучинах, оберегаемых сложенными лодочкой ладонями. Но и отрицать не станешь — до чего ж она хороша собой, эта белая смерть! Город между мостами словно надевает белоснежную, поистине королевскую атласную мантию и усыпанную бриллиантами корону.
Кардель поднялся по Дворцовому взвозу, миновал розовую тушу королевского дворца и задержался у дверей дома Индебету, не закрывающихся из-за снующих туда и обратно озабоченных людей. В холле на тумбочке — сухой хлеб. Видно, какой-то пекарь таким неформальным способом восстанавливает отношения с полицейским корпусом. Кардель с нарочитой развязностью отломил большой кусок и встретился с вопрошающим взглядом какого-то пожилого дядьки в полицейской форме.
— И-а-а-у, — сообщил Кардель с набитым ртом.
— Что? — Глаза полицейского округлились.
Кардель поднял руку — подожди, мол, секунду. Прожевал и сделал еще одну попытку:
— Исак Блум.
— Еще не пришел. Секретарь у нас частенько… задерживается, как он выражается. Пройди к его двери, подождешь на стуле.
Кардель подошел поближе.
— А кофе не найдется? — спросил он, понизив голос. — Только не читай мне параграфы про борьбу с расточительством. У вас работа тяжелая… с утра до ночи. Как же ты сможешь защищать права подданных, если не подмажешь шестеренки? Вы же этот самый кофе конфискуете бочками. Не верю, что где-то в вашем муравейнике сейчас не бурчит медный кофейник.
Полицейский подумал немного и мотнул головой направо:
— Иди по запаху. Скажи, от Юзефссона.
Кардель ласково положил ему руку на плечо.
— Этот мир, конечно, полное дерьмо, но уверяю, в следующем… — Он завел глаза к потолку. — В следующем тебя ждет щедрая награда.
С заметно улучшившимся настроением Кардель мерил шагами коридор в ожидании Блума, время от времени растирая мерзнущую культю. Стены управления еще не прогрелись после ночных заморозков, а беспрестанно подбрасываемые в немногочисленные печи поленья пока помогали мало.
Наконец в конце коридора появился Блум и остановился как вкопанный. На лице ясно читалось тревожное удивление.
Кардель перестал нянчить культю и поднял ладонь.
— Привет, Блум! С чего это ты замер? Я не кусаюсь.
В кабинете Блум потер лоб.
— Блум… я к тебе вот с какой просьбой…
Тот замотал головой:
— Нет, Кардель… позволь мне высказаться первым. Ничего не могу сделать. Все это уже далеко за пределами моих возможностей.
— Блум…
— Я понимаю твое разочарование, — проникновенно сказал Блум. — Распоряжение самого Ульхольма. Пока он занимает должность, погода не изменится. А занимать он ее, судя по всему, будет долго. Он обладает качествами — я бы не назвал их благородными, но как раз теми, которые высоко ценят при дворе. И знаешь…
— О чем ты, Блум? — Кардель прервал его на полуслове.
Блум запнулся и сморщил нос.
— А ты о чем?
— Я хочу попросить тебя о помощи… может, и не заслуженной…
— Тебя всегда отличали скромность и застенчивость, — съехидничал Блум.
— Речь идет о Петтере Петтерссоне. — Кардель даже не улыбнулся. — Одном из двух старших надзирателей в Прядильном доме на Лонгхольмене.
Блум снял очки и со вздохом потер глаза согнутым пальцем.
— Знаю такого. Его недавно крепко ударили по рукам. Убил заключенную своим кнутом. Сволочь. Ударить-то ударили, но на службу вернули. Можешь сам судить, насколько лакома эта должность. И надо же, только успокоился, как почти тут же покончил счеты с жизнью. В конце лета. Подрался с кем-то — и получил второй приз.
Кардель перегнулся через стол, но Блум проворно отодвинулся вместе со стулом на такое же расстояние.
— Этот Петтерссон силен как бык. Странно, что он проиграл. Не просто странно — очень странно. Может, ты разузнаешь, что с ним случилось перед дракой?
— Кардель! Ты же сам пальт, пусть только по названию. Наверняка есть кто-то, кого ты можешь спросить напрямую.
— Секретарь Блум преувеличивает мою популярность. Среди пальтов я считаюсь злостным прогульщиком, самовлюбленным сукиным сыном, спихивающим грязную работу на других. Если честно, я их понимаю.
Блум задумался, а Кардель опять откинулся на стуле, избавив секретаря от готовой мало ли чем обернуться близости, и, постаравшись изо всех сил унять рыкающие нотки, тихо сказал:
— Один Бог знает, как многим я тебе обязан, Блум. И ему же, всесильному нашему Господу, ведомо, как мало у тебя причин быть ко мне благосклонным. Но сейчас… нижайше прошу, дорогой мой Исак. Нижайше. С медом и патокой.
