У Города между мостами много голосов. За проведенные здесь месяцы Эмиль Винге постепенно научился их понимать. Звон весенней капели, как обещание тепла, неразличимое и успокаивающее журчание воскресных служб, возбужденные и полные радостного ожидания выкрики спешащей на очередную казнь толпы… Нынешнее утро другое — ссоры, ругань, возгласы возмущения и удивления, топот быстрых мальчишеских ног, торопящихся донести новость до тех, кто еще не знает, кто проспал или по каким-то причинам не выходил из дома. Винге выглянул в окно — похоже на муравейник, разворошенный прутиком любознательного мальчишки. Совершенно очевидно — произошло что-то необычное. После бессонной ночи выходить не хочется, но все же натянул панталоны, заправил рубаху и поспешил на улицу. Поежился от холода — надо было надеть по крайней мере куртку. У первого же стенда понял, что бессонную ночь провел не он один: печатные станки работали всю ночь. Он купил у крошечного, лет семи, не больше, разносчика перепачканный типографской краской, с грубыми ошибками листок. Купил еще один, третий прочитал через плечо недовольно оглядывающегося господина с такой свекольной физиономией, что Винге испугался, не хватит ли беднягу удар. Огляделся и похолодел: в толпе суетящихся горожан разглядел знакомую фигуру того, кто, обдавая его могильным холодом, постоянно нашептывал ему подсказки.
Что-то происходит — Дворцовый взвоз забит тревожно гудящей толпой. Некоторые возмущены, кто-то выкрикивает проклятия, другие, многозначительно переглядываясь, обмениваются короткими репликами. В доме Индебету у подъезда поставили вооруженную охрану: несколько статных парней, устало отмахивающихся от пристающих с вопросами горожан. Кардель быстро отказался от попыток пробиться в здание уговорами — он прекрасно знал этот тип полицейских, лишенных способности не только понимать услышанное, но даже слышать. Подождал немного — в управление пропустили двух или трех, показавших какой-то мандат. Обогнул дом — у заднего входа тоже охрана, хоть и не такая внушительная.
— Позови Блума! — успел окликнуть направляющегося в здание констебля.
И уже через пару минут выглянул не кто иной, как сам Исак Блум, в шляпе и с перекинутым через руку пальто.
— Очень вовремя, Кардель! Очень вовремя. Я покидаю поле боя.
В одном из кабачков, в надежде нажиться на кофейном запрете, подают горячий шоколад. Хозяин проводил их к шаткому столику в самой середине, но Карделю с помощью локтей и грозных взглядов удалось пробиться к более укромному местечку у стены.
— Что происходит?
Блум соорудил удивленную мину:
— А ты не знаешь? Должно быть, последний во всем городе. Газет, что ли, не читаешь? Или приятелей у тебя нет?
Кардель двумя пальцами поднял лежащий на столе листок.
— В последний раз я брал в руки газету… и не помню когда. Какие-то стихоплеты спорили о размере. Какой, мол, поизящней, а какой поблагородней — ямб или хорей, или как там они называются. Шантрапа. Впрочем, они наверняка того же мнения обо мне… — Подумал немного, припоминая странное слово, и брезгливо процедил: — Просодия, одним словом.
Блум не обратил внимания на оскорбительные слова в адрес своего главного увлечения. Нагнулся поближе и зашептал в ухо:
— Ночью было покушение на герцога. В парке Дроттнингхольма. Наемные убийцы… представляешь, прятались в кустах с заряженным оружием. Выстрел даже в салоне слышали.
— Что? Подстрелили герцога Карла?
— Нет-нет… заговорщики промахнулись. Герцог, как ты знаешь, любитель женского пола, иногда по ночам тайно пробирается к очередной избраннице. Но не в этот раз. Повезло. За него приняли какого-то капрала, тоже любителя ночных свиданий. Телосложением, на его беду, — вылитый герцог. В темноте перепутать — пара пустяков. Мало того что обознались, так еще и промазали. Отделался дыркой в шинели и с криками побежал во дворец. Стрелков искали всю ночь. До сих пор ищут, пока не нашли.
— А кто стрелял?
— Густавианцы. Без сомнений. Сторонники Армфельта, может, и прячутся, но время от времени… Хотят поскорее надеть на принца отцовскую мантию, и тогда весь опекунский режим развалится, как карточный домик на ветру.
— Вот оно что… тогда, значит, ничего и не произошло. Положение не изменилось. А с чего все задергались? Много шума из ничего.
— Можно и так рассудить. Но политические последствия, Кардель! Политические последствия могут быть серьезными и долговременными. Представь, какой повод для Ройтерхольма прижать противников! Покушение! Он тут же расценил его как месть за закрытие «Экстра Постен». Эти негодяи готовы проливать кровь, сказал Ройтерхольм. И ради чего? Ради того, чтобы писать свои пакостные памфлеты без цензуры! В управлении все бегают, как заполошные куры, — спешат выказать усердие и лояльность. Я сказал — густавианцы… Это так, разумеется, но ведь ничто не доказано. Никого пока не поймали. Я поглядел на эту вакханалию и сбежал.
