В тот же день – стало прохладнее, на вершинах гор показывается первый снег – Кафка перебирается из пляжного домика в главный корпус санатория. За столом, как сообщает он своему другу Максу Броду, «сижу между старым генералом и маленькой швейцаркой, похожей на итальянку». Эта маленькая швейцарка возвращает Кафку к жизни. Они придумывают перестукиваться между комнатами, а в парке играют в салочки. Вместе они выходят на веслах на озеро, и их времяпрепровождение в лодке составляет: «Сладость печали и любви. Ловить на себе ее улыбку в лодке. Это было самым прекрасным. Желать лишь умереть, но еще держаться, одно это – любовь». Обоим ясно, что на любовь у них только десять дней. Потом они разъедутся. Кафка – в Прагу, швейцарка – в Геную, где живет ее семья. Впервые Кафка не думал о Фелиции ежечасно. На десять дней он отдал себя на волю ни к чему не обязывающей простодушной влюбленности.
Курт Тухольский, пылкий и чуть пухленький аспирант юридического факультета Йенского университета, за короткое время ставший самым язвительным критиком берлинской «Шаубюне», в мечтах вынашивает план всякого пылкого, язвительного журналиста. Он хочет основать собственный журнал, который должен называться «Орион». Тухольский хочет дотянуться до звезд. Журнал должен стать «годичным кругом в письмах». То есть представлять величины своего времени в их аутентичных жизненных свидетельствах. Странная идея: три раза в месяц подписчики должны получать «факсимиле письма одного из выдающихся европейцев». Из затеи ничего не выйдет. Скоро Тухольскому придется сообщить девяноста четырем потенциальным подписчикам: «Орион останется тем, чем был: созвездием, далеким и недостижимым». Райнер Мария Рильке и Герман Гессе, эти большие любители эпистолярного жанра, согласились участвовать (Рильке уже 21 сентября посылает стихотворение), Томас Манн тоже. Но этого мало. И все же из стадии основания журнала сохранился необычный и достижимый документ, а именно – письмо Тухольского, в котором он 26 сентября из своей комнаты на Находштрассе, 12 пытается привлечь видных деятелей к сотрудничеству и составляет удивительный в своей полноте и точности список лиц, которые представляются ему с немецкой точки зрения «выдающимися европейцами», проводя диагональ через весь 1913 год. Из области литературы он хочет, чтобы участие приняли «Демель, Гофмансталь, Брод, Бляй, Моргенштерн, Верфель, Рильке, Гауптман, Вассерман, Т. Манн, Генрих Манн, Гессе, Шницлер, Альтенберг, Роберт Вальзер, Штерн-гейм, Шоу, Ведекинд, Келлерман, Фридель, Кайзерлинг, Гамсун и (!) Кафка». Но рядом с ними и «Минона, Угласс, Хольц, Шефер, Вилли Шпайер, Вид, Хохдорф (Брюссель), Ирэн Форбс-Моссе» – то есть имена, стоявшие в 1913-м в одном ряду с великими первыми, но сегодня больше никому не известные. Впечатляет также список живых философов, которых Тухольский хочет просить о содействии: «Маутнер, Честертон, Ратенау, Зиммель, Вундт, Мах, Бубер, Фламмарион, Бергсон». И, наконец, из «Изобразительного искусства»: «Мейер-Грефе, Лихтварк, Беренс». Что касается иллюстраций и рисунков, то среди прочих Тухольский упоминает следующие имена: «Климт, Барлах, Кольвиц». Как все-таки жаль, что ничего из этого не вышло.
Еще одна диагональ через 1913 год – художественная. «Первый немецкий осенний салон» в Берлине, открытия которого с весны добивались прежде всего Франц Марк и его друг Август Маке в Бонне, открывается 19 сентября в легендарной галерее Герварта Вальдена «Штурм». За год до этого он превратил отданную под снос виллу на Тиргартенштрассе, 34а в сенсационный выставочный дом.
