Papa вздрогнул. Посмотрел на меня странно, словно у меня крылья выросли. Или рога.
— Да, конечно. Сильная армия, сильный флот… У нас же сильная армия? — будто ища подтверждения, спросил он.
— Очень сильная, иначе бы англичане с французами не зачастили к нам.
Дедушка, Александр Александрович — сильный козырь, но козыри, особенно сильные, нужно беречь, зря не тратить.
— Ну, вот, — сказал он, доказывая что-то невидимому собеседнику.
— И потому её нужно особенно беречь, — продолжил я. — Вот у меня год назад один мальчик попросил подзорную трубу, английскую. Сказал, что собираются в пиратов играть, а если у него будет труба, он станет капитаном.
— И?
— А через неделю он вернул трубу, но разбитую, искореженную. Сказал, что пираты сражаются, а в сражении всякое бывает. Мне ведь не жалко, нет?
— А ты?
— Я поблагодарил его за урок. Тогда я потерял трубу, но зато когда вырасту — не потеряю армию, не отдам её ловкачам на «поиграть в пиратов».
— Умно, — согласился Papa.
— Но подзорная труба оказалась разбита, — вздохнул я. — А ведь знал, ведь знал!
— Откуда ты мог знать, Алексей?
Я встал в позу и прочитал стишок:
Papa задумался. Я тоже. A stitch in time saves nine. Там, в двадцать первом веке, следят за астероидами. Пристально и скрупулёзно. Если расчёты показывают, что астероид может угодить в Землю, его нужно отклонить на дальнем подлёте. Ударить ракетой, траектория отклонится чуть-чуть, а через миллиард километров это чуть-чуть спасёт планету и всех нас. Такая теория. На практике пока не проверялось.
Вот и сейчас я пытаюсь — отклонить. Не астероид, а мировую войну. Я и в самом деле, не понимаю, почему за сербские интересы должны погибать наши солдаты. И не один ведь погибнет, не сто, и даже не сто тысяч. Миллионы. И русских, и немецких, и австрийских, и французских. Мне, конечно, жальче всех наших, но ведь и другие тоже могли бы жить мирно, строить города, пахать, петь, жить, а не удобрять собою поля, свои и вражеские. Потому их тоже жалко.
— Но я пришел к вам, любезный Papa, не из простого любопытства.
— Нет? Принес новые рисунки? — он указал на папку, в которой я обыкновенно держал свои работы
— Ольга и Татьяна, разбирая ваши старые бумаги, нашли то, что, по их мнению, может представлять важность, — я достал из папки исписанные листы.
— Что это? — Papa не торопился их брать. Через семью многие пытаются на него воздействовать. Заполучить выгодный подряд, или местечко в министерстве, или ещё что-нибудь. Моя семья — не челобитчики, говорит он.
— Это докладная записка, которую вам, любезный Papa, послали в феврале, но за множеством более важных дел вы её не прочли. Но сегодня…
— Кто послал?
— Сейчас я видел министра Маклакова, его спину. А это — послание вашего бывшего министра Дурново, Петра Николаевича.
— Петра Николаевича? Хорошо, прочитаю. Позже.
— Любезный Papa! Вчера было рано, а завтра будет поздно. Я вас очень прошу — прочитайте сейчас.
— Ну, хорошо, хорошо, — успокаивающе сказал Papa. Как с больным ребенком. Но я и есть больной ребенок, разве нет?
Он надел очки, и стал читать.
Меморандум Дурново отыскали Ольга и Татьяна. И Ольга, и Татьяна ничуть не глупее меня, а с учётом возраста наверное умнее. Но доложить Papa приходится мне. Помимо прочего я — Государь Наследник Цесаревич, мне позволено многое. Вот так запросто войти в кабинет Papa, например. Такое время, такое укоренившееся отношение к женщинам. Если когда-нибудь доживу до коронации, в числе первых проведу закон о гендерном равенстве. И в наследовании короны тоже. И сразу половина населения империи возрадуются, а ведь мне это не будет стоить ни копейки!
Подумал — и устыдился. Двадцать первый век из меня лезет, можно сказать — прёт, с его меркантильностью, с его привычкой считать рубли. Бедным я был в двадцать первом веке, не дерзал. Вот и думаю, как бедный. А сейчас мне, Наследнику Цесаревичу, крохоборство вроде бы и ни к чему — и живу на всём готовом, и содержание получаю огромное. Ан нет, всё гляжу, как бы тут сэкономить, а там заработать! Правда, Mama мои экономность и рачительность по душе. Одно слово — деревня! То есть Европа.
Papa дочитал.
— Что ж, умеет нагнать страху Петр Николаевич. Но это, Алексей, всего лишь его частное мнение. Он ушел на покой, ему скучно.
— А мне кажется, что именно на покое чиновник искренен. Ему уже не нужны награды, должности, он не боится сказать что-то, могущее расстроить начальство…
— Всё так, Алексей. Но это не означает, что сказанное Петром Николаевичем — истина. Он, безусловно, и честный человек, и умный человек, и преданный человек. Но он не провидец.
