Кронпринц Вилли провёл в Царском три дня, будто тень магистра тевтонского ордена, мелькающая в золоченых коридорах. С Papa они беседовали за плотно закрытыми дверями, сквозь которые доносились обрывки фраз о «балканском узле» и «божественном промысле монархов». Я же, изредка выбираясь из постели, объятый жаром и слабостью, слышал их вполуха из потайного коридорчика, угадывал шаги — спортивную поступь Papa и особую кавалерийскую походку кронпринца, будто он вечно готов вскочить в седло вороного жеребца и — аллюр три креста, прощай, Петербург, здравствуй, Берлин.
При прощании Вилли явился ко мне в сопровождении запаха гаванских сигар и ландышевого одеколона. Его монокль, холодный как апрельский лед на Неве, скользнул по моим воспаленным щекам: «Ваше высочество напоминает Рафаэлева сивиллу — местами бледно, местами красно, а в целом живописно». Шутка прозвучала как пароль, за которым последовали туманные обещания: «Скоро мир ахнет от нашего сюрприза». В его голосе, обычно резком, как прусские манёвры, слышалось странное волнение. Может, от мысли о том, как два кузена — он в остроконечной каске, я в старой богатырке Papa, найденной случайно в шкафу охотничьего домика — будут рушить старый порядок, играя в бирюльки судьбами империй?
О краснухе младшего Вильгельма он сообщил с комичной важностью, словно речь шла о династическом браке. «Ваш микроб, любезнейший, для нас теперь безопаснее швейцарского сыра!» — хлопнул по столику, оставив на лакированном дереве влажный отпечаток ладони.
«В лёгком воздухе свирели раствори жемчужин боль, В синий, синий цвет синели океана въелась соль» — вдруг пришло на ум.
После его отъезда я погрузился в газетное море, где волны новостей бились о рифы умолчаний. «Нива» пестрела видами курортов, «Новое время» философствовало о падении нравов, а между строк сквозило напряжение, словно бумага пропиталась нитроглицерином. Австрийские орлы, по сообщениям, «осуществили плановое перемещение к сербским рубежам», будто речь шла о перелете птиц. Белградские корреспонденты, словно древние авгуры, толковали полет артиллерийских снарядов над Дунаем.
О Вержболовском инциденте — ни полслова. Наши сыщики, эти жрецы бюрократического Олимпа, сплели легенду с трогательной наивностью опереточных либреттистов: якобы телеграфист-неудачник мстил мифическому бастарду за поруганную честь сестры. Читая эту чушь, я представил Маклакова, нашего министра внутренних дел, — он, словно кот у мышиной норы, поджидал, когда какая-нибудь газетенка клюнет на приманку, чтобы тут же вцепиться когтями в неосторожного издателя.
Светская хроника между тем жила своей жизнью: княгиня Оболенская устроила спиритический сеанс с вызовом духа Антона Чехова, а в Париже русские эмигранты поссорились из-за неточностей в переводе «Капитала» с трагикомической дуэлью на старинных дуэльных пистолетах на сорока шагах. Ирония судьбы — пока Европа примеряла саван, революционеры играли в марксистов-теоретиков.
На фронтах же царила странная пауза, напоминавшая мне детские игры в войнушку, когда мальчишки, с криками «падай, ты убит!» замирают в картонных доспехах. Австрийские пушки молчали у стен Белграда, словно ждали сигнала от какого-то невидимого дирижера. А сербы, эти балканские спартанцы, между артобстрелами устраивали олимпиады по стрельбе на версту, — так, по крайней мере, рисовало мое воспаленное воображение. Снайперы, снайперы, снайперы, сорок тысяч одних снайперов.
По ночам, когда жар спадал, мне чудилось, будто я слышу скрип перьев в канцеляриях — там, в сизых клубах табачного дыма, чиновники штамповали будущее, как конверты с повестками. История, эта капризная дама, примеряла новое платье, сшитое из телеграмм и секретных протоколов. А мы все — от монархов до газетчиков — уподобились актерам, разучивающим роли в пьесе, последний акт которой уже написан, но бережно спрятан в сейфе Рока.
А мы пьесу выкрадем, выкрадем,
А страницу выдерем, выдерем!
Англия и Франция, театрально всплескивая дипломатическими перчатками, выражали недоумение, граничащее с джентльменской истерикой. Как-де так, Австрия топчет сербскую землю, а Россия, вечный защитник славян, медлит, будто заворожённая венским фокусником? В салонах Парижа шептались, что русский царь спит, как медведь в берлоге, забыв о весне; в клубах Лондона важные господа постукивали пальцами по глобусу — мол, пора бы разбудить косматого союзника. «Ничего, русские долго запрягают, но быстро едут», — бросил за бокалом портвейна седой генерал, чьё имя упоминать считалось дурным тоном после той истории с афганскими картами. Очень уж британцам хотелось, чтобы тройка рванула под откос, распугивая воронье на европейских распутьях.
