Он замолчал, продолжая сидеть с остановившимся взглядом.
— Это вы к чему, Григорий Ефимович? — спросил министр, не дождавшись продолжения.
— Жаром-то промаялся да и понял: враг хитрый ловит спасающихся! — Распутин отмахнулся кулаком от лукавого. — Вот и надоумил шапку снять. А молиться-то можно и на долине, и где ты ни есть, только шапку в тридцать градусов снимать не надобно.
Протопопов подумал, что Распутин уже наклюкался, но так оно и лучше: пускай дома пьёт, а наружу не показывается.
— Пойду я, пожалуй, — сказал министр и поднялся из-за стола.
Григорий, не глядя, перекрестил его.
— Будь здоров и ступай с богом… К катастрофе мы идём… Самые неумелые будут править повозкой… Раздавимы будем поступью безумцев, а мудрость в цепи закуют. Невежественный и властный станет законы диктовать мудрому и даже смиренному…
Протопопов вышел из столовой, но даже в прихожей, надевая поданное Акилиной тёплое пальто, — слышал голос Григория:
— Как не все, так большая часть поверит во власть имущих, но разуверится в боге… И будет кара божья не скора, но ужасна… Мученьям нашим несть числа, и за то снова мудрость освободят от цепей, и снова доверимся богу, как доверяемся матери… Только по этому пути придём в рай земной…
Игорь-Северянин дёрнулся, чтобы встать из-за стола, ушибся о ножку и зашипел от боли.
— Страна, созидающая распутиных — это плохо следящая за собою страна! — раздражённо выкрикнул он. — И если вы при мне помянете Распутина, я укажу вам на непристойность поведения!
Пятничная вечеринка у Бриков была испорчена…
…хотя начиналось всё прекрасно. Ещё утром к Лиле из Москвы, от родителей, приехала Эльза. За день сёстры успели всласть поболтать и поделиться новостями. Потом телефонировал Осип: хозяйкой Лиля была неважной, но уж хлеб с колбасой и пару нехитрых закусок выставить на стол могла вполне. Брик пригласил в гости приятелей из автошколы: с походами в «Привал» после встречи с великим князем пришлось повременить. Дома у Бриков компанию поджидало вино — результат какой-то тёмной совместной операции с Борисом Прониным.
Почти сразу в гостеприимной квартире на улице Жуковского появился Игорь-Северянин. Не зря его дразнили за длинный чуткий нос: он унюхал вечеринку и заглянул на огонёк, будто невзначай. Володиной подружки-художницы что-то не было, но все привыкли, что Тоня появляется по настроению, когда хочет. Зашла — прекрасно, нет — нет…
Места за круглым столом в маленькой комнате хватило всем.
— Ну, в путь на одиннадцатую версту! — весело возгласил хозяин дома, наполнив стаканы. — Встретимся у Николы!
Гости рассмеялись и выпили.
Присказку принёс в компанию Игорь, который подхватил её у давнего своего приятеля, поэта Константина Фофанова. На одиннадцатой версте Петергофского шоссе в бывшей летней резиденции князя Потёмкина помещалась лечебница для душевнобольных и алкоголиков. Сам Фофанов побывал там лишь один раз, зато жена его — целых семь, а сын, тоже Константин — дважды. Словом, в семье Фофановых знали, где могут очутиться и, поднимая рюмки, на всякий случай прощались до встречи у небесного покровителя лечебницы, Николая Чудотворца.
Американские консервы, добытые в автошколе, пришлись очень кстати. Компания с молодым аппетитом уминала скромный ужин. Осип не забывал подливать гостям, пятница заканчивалась, увольнение только началось; впереди ждала суббота, и можно было кутить хоть до утра.
Скоро всех разморило. Эльза с ногами забралась на диван и свернулась калачиком, склонив голову на плечо к сидящему рядом Шкловскому. Маяковский боком оседлал стул, развёрнутый спинкой к столу. Он курил, оборачиваясь и выпуская дым в сторону распахнутой форточки. Лиля, глядя в зеркало пудреницы, заново подкрашивала губы. Брик довольно жмурился и часто моргал подслеповатыми глазами. Игорь, втиснутый между столом и стеной, вещал.
— В ужасный век мы с вами живём, господа, — говорил он. — Какие стихи? Какое творчество может быть? Ничего никому не нужно, кроме физиологических отправлений. Искусство, наука, так называемая идейность — это всё или поза, или выгода!
— Что делать, — вторил ему Виктор, — война! Многие вещи умерли. Только по мне — гораздо хуже то, что в нас самих. Вы не замечали? Мы теряем ощущение мира. Представьте себе скрипача, который перестал чувствовать смычок и струны! Мы не любим наших домов и наших платьев. Даже с жизнью мы расстаёмся легко, потому что её не ощущаем. Плохие времена!
— На этот счёт Витя Хлебников хорошо сказал, — пустив струю дыма, откликнулся Маяковский. —
— А кстати, — Эльза подняла голову, — писем от него давно не было?
