— Пистолет, — негромко сказал он.
Продолжая держаться за горло, Келл рванулся к лестнице, ведущей вниз.
Незадолго до войны случилось Распутину побывать на лётном поле в Гатчине, под Петербургом. Уж больно много стали говорить об аэропланах, и заинтересовался ими Григорий. Кто же тогда устроил ему билет, уж не баронесса ли фон Дерфельден? Или тогда они уже знались не по-доброму?
В воздух взмывали трескучие крылатые этажерки. Некоторые, покружив, счастливо возвращались на поле под аплодисменты публики. Другим везло меньше — садились, куда попало; клевали носом, теряя пропеллеры и шасси. А то и просто падали. За обломками отправляли мужиков на телегах. К спасению пострадавших пилотов определена была медицинская карета.
Особое внимание привлекал к себе лёгкий моноплан «Ньюпор IV», на котором из Киева прилетел поручик Нестеров. Целых девять с половиной часов в воздухе — как долго! И всего девять с половиной часов на то, чтобы добраться от Киева до Гатчины — как быстро! Это был рекорд. Дамы вполголоса обсуждали миловидного Петра Николаевича, обладателя щегольских усиков и ещё одного недавнего рекорда, который он повторил к восторгу публики.
Перед вылетом поручик, немного стесняясь, прочёл собравшимся строки собственного сочинения.
Корявые стишата позабавили гостей — и в момент забылись, когда управляемый Нестеровым аэроплан взлетел и стал, задирая нос, карабкаться вверх всё выше, выше, выше… Вот уже пилот повис вниз головой: «Ньюпор» перекувырнулся в воздухе, совершив обещанную поручиком
Рядом с Распутиным расположились военные и кто-то с Щетининского завода, выпускавшего «Ньюпоры» по французской лицензии. Упоминали закупки монопланов для армии; бубнили про семидесятисильный двигатель, особенности вертикального и горизонтального оперения, необычное управление «Ньюпора» и возможности больших углов крена…
Распутин ничего не слышал; он смотрел только вверх, задрав голову и раскрыв рот. Надо же, человек — летает! В голове не укладывалось… И не было в том покушения на небо. Спутникам своим Григорий сказал даже, что и сам желал бы увидать мир сверху, вознесясь подобно ангелу. Но когда поручика Нестерова знакомиться подвели, шарахнулся Григорий, напугался: очки у пилота огромные, словно глаза стрекозьи, и в кожу скрипучую чёрную затянут — какой там ангел!
Посмеялись окружающие и спустя несколько дней поднесли такой же точно костюм. Кожаный, чёрный. Повозился Григорий с костюмом, так и сяк померил, перед зеркалом повертелся — да и велел с поклоном обратно отдать.
— Страшон я в нём больно, — сказал. — Страшон, что твой сатана!
А снова вспомнил эту давнюю историю, когда шофёра увидал, что вёз их с Феликсом от Гороховой. И вёз-то странно, длинным-предлинным кругом. Мог в два счёта домчать, но зачем-то свернул на Фонтанку, оттуда на Крюков канал с петлёй мимо театра Мариинского и только потом — на Мойку, так что и подкатили-то ко дворцу Юсуповых совсем с другой стороны, от Коломны. Чуднó!
Пока ехали, Григорий про
У дворца думал Григорий к парадному подъезду выходить, где стоял уже чей-то лимузин, ан и тут ошибка вышла: их автомобиль повернул через ворота во двор и только там остановился. Кто бы подумал, что князь чуть ли не чёрным ходом в хоромы свои пробирается!
А
Первое дело — комар над ухом, изводивший Григория, затих. То житья не давал, зудел на все лады, а у Юсупова исчез, как его и не было. Такое облегчение…
Короткой лестницей спустились в подвал. С виду обычный, только по-дворцовому устроен. Григорий во многих палатах бывал, а красоты такой припомнить не смог. Старинные фонари с разноцветными стёклами. Свет пятнами. Занавеси — тёмно-красные, богатые, тяжёлые. Камин из красного гранита навроде очага сделан. В нём поленья здоровенные трещат, искрами сыплют, а на полке — кубки золочёные, тарелки глиняные и статуэтки чёрного дерева.
Из угла посверкивает зеркалами буфет в полстены, перед ним на полу — необычная шкура. Огромная и совсем белая, с оскаленной медвежьей мордой. Слыхал Григорий, что на севере такие звери водятся, но увидал первый раз. Одно слово — сказка. И музыка весёлая откуда-то слышится.
