1916. Война и Мир полностью

Долго цеплялся за жизнь «Спортинг-палас» на Петроградской стороне — у пересечения Каменноостровского проспекта с Малым. Его бетонную махину проезжал Перебейнос по пути к месту гибели Распутина. Здесь — как и в клубе American Roller Rink, что возле Марсова поля, в десятых годах жители столицы предавались недавно появившейся забаве — катанию на роликах. Коньками-то петербуржцев удивить сложно, и ледовые катки — что закрытые, что открытые — полнились публикой. А вот новомодные ролики были дóроги, так что случайно, между делом, сюда никто не попадал.

Молодцы приходили не просто покататься. Где ещё, как не на Roller Rink, можно было так бесстыдно разглядеть в движении и подцепить хорошенькую подружку?! Барышни в охоте на кавалеров тоже времени даром не теряли. А меж ними сновали официанты, которых сметливый хозяин тоже поставил на ролики.

Вот было время! Хоть и военное, а танцевали все — к недоумению даже далёких от политики газет вроде «Обозрения театров».

Если бы к нам с Луны свалился человек, он, разумеется, подумал бы, что Петроград — самый весёлый город на свете и петроградцы живут в глубоком мире и сытости, когда ни о чём, кроме танцев, и не помышляется. И если бы такому лунному человеку сообщили, что в Петрограде холод и непрерывные грабежи и убийства, лунный человек спросил бы, наверное: «Так с какой стати вы танцуете?»

В двадцатых годах беспризорники торговали у «Спортинг-паласа» кошачьими шкурками. В тридцатых — новые власти пристроили к нему фасад, украшенный барельефом с символами труда, театра и музыки. Бывшее любимое место развлечений столичной молодёжи превратилось в Дом культуры промкооперации — попросту Промку. Зал с двумя тысячами зрителей принимал самых популярных артистов.

Даже в сороковых, во время войны, Промка не закрылась: часть отдали под госпиталь, а кинозал и библиотека продолжали работать. Позже — старый «Спортинг-палас» назывался уже Дворцом культуры имени Ленсовета. Его облюбовали для гастрольных спектаклей и концертов. В восьмидесятых отсюда на всю страну загрохотали рокеры, понемногу выходя из подполья…

Название Сергиевского дворца не прижилось. Не стал он и Дмитриевским. Великий князь Дмитрий Павлович, сосланный в Персию за участие в убийстве Распутина, поспешил его продать, а новый хозяин — промышленник из татарской Елабуги — даже не успел воспользоваться покупкой. Так что здание на углу Невского проспекта и набережной Фонтанки утвердилось под названием, которого никогда толком не носило: дворец Белосельских-Белозерских. Кто знает, почему? То ли князь Белосельский-Белозерский лучше запомнился как первый представитель России в Международном олимпийском комитете. То ли петербуржцы не пожелали привыкать к имени великого князя Сергея Александровича — генерал-губернатора Москвы.

Это же вечное соперничество! Бывшая столица Московского царства, ставшая столицей империи большевиков, — против Санкт-Петербурга, единственной столицы Российской империи. Ведь имперской столицей Москве побывать не довелось. Разве что раз-другой, ненадолго, на подхвате.

Во дворце Белосельских-Белозерских десятилетиями гнездились коммунистические руководители, любители роскошных чужих особняков. Но иначе сложилась судьба дворца, принадлежавшего великому князю Владимиру Александровичу. Флорентийское палаццо эпохи Ренессанса — украшение Дворцовой набережной и Миллионной улицы, куда выходит гофмейстерский корпус. Жилище Владимира Александровича три десятка лет было центром столичной светской жизни, именуясь Малым императорским двором.

Сам великий князь, виновник Кровавого воскресенья, до потрясений февраля и октября семнадцатого года не дожил. Владимир Алексадрович счастливо избегнул нескольких покушений и обрёл покой в великокняжеской усыпальнице собора Петропавловской крепости. Дворец в 1920 году по просьбе Горького отвели под петроградский Дом учёных. А заведующим поставили старого знакомого, бывшего управляющего Крестовским садом и знаменитого ресторатора, непотопляемого Адолия Родэ.

«Виллу» его к тому времени товарищи разорили. Разграбили хрусталь и серебро. Выгребли из сейфа деньги и драгоценности жены. Люстры побили, залы загадили. В бетонных погребах то, что не смогли выпить, забросали гранатами — хотя первое время при большевиках дела у Родэ шли на загляденье. Новая публика хлынула туда, откуда раньше её гнали в шею. В восемнадцатом году репортёры «Новых ведомостей» заговорили про нового петроградского кутилу.