Тотчас навстречу футуристам хлынули пение и наигрыш пианино, гомон голосов, звон стаканов… Лопасти электрического вентилятора — размерами и тяжким гулом под стать пропеллеру аэроплана — разгоняли по душной подвальной зале ароматы табачного дыма, затопленного камина, вина, колбасы и человеческих тел.
Под сводчатым потолком сияла большая люстра — деревянный обод, висящий на толстых цепях, утыканный электрическими лампами наподобие свечей и увитый бутафорской виноградной лозой. С обода свисали длинная белая дамская перчатка и чёрная бархатная полумаска.
Все столы были заняты, между ними почти не оставалось места, а стены от пола и до самого свода покрывали причудливые фрески — странно изогнувшиеся люди, переплетённые со сказочными птицами и фантастическими цветами. Буйство фантазии художника поражало; палитра, в которой лихорадочно-красный соседствовал с ядовито-зелёным, болезненно бередила глаз.
— Вот он, рай для таких псов, как мы! — пробасил Бурлюк на ухо молодому товарищу, перекрывая шум. — Общество Интимного Театра! Добро пожаловать в «Бродячую собаку»!
Маяковский озирался, разглядывая панно при входе: облезлый пёс на фоне геральдического щита, положивший лапу на улыбающуюся античную маску. А к Бурлюку уже бросился маленький человечек с розовым личиком в обрамлении растрёпанных кудрявых волос. Его мятый пиджак табачного цвета дополнялся большим бантом пронзительно-лазоревого галстука под острым подбородком.
— Давидавидыч! — тараторил человечек, обнимая Бурлюка. — Тыщу лет! Какими судьбами? Вишь, как тут славно всё навернулось!.. Привет! — Носитель банта хлопнул Маяковского по плечу, как старого знакомого. — А тебя чего давно не видно? Как дела? Заходи, заходи, наши уже собрались!
С этими словами человечек сделал широкий жест в сторону залы. Видя замешательство приятеля, Бурлюк рассмеялся.
— Это и есть Борис, — сообщил он. — С целым миром на
Бурлюк вручил хозяину рубль, а тот, не глядя, сунул Маяковскому визитную карточку, на которой значилось: «Борис Константинович Пронин, доктор эстетики
— Для своих здесь вход по полтиннику, — пояснил Бурлюк и повлёк приятеля в глубину залы. — Зато с
— Почему именно с фармацевтов? — не понял Маяковский.
— Да не с фармацевтов, а с
Многочисленные гости «Бродячей собаки» — и свои, и меценаты-фармацевты — располагались за столами, уставив дешёвые бумажные скатерти нехитрой снедью, бутылками и рюмками. Маяковский вслед за Бурлюком пролавировал меж столов. Они добрались до буфета — маленького отгороженного угла, где буфетчик едва поворачивался рядом с самоваром, ящиками вина и тарелками с нарезанной колбасой для бутербродов.
Место могло найтись и дальше — во второй зале, расписанной кубистическими орнаментами. Но друзья устроились прямо возле буфетной стойки за небольшим столом, который оказался свободен.
— Обратите внимание на тот круглый белый стол посередине, — сказал Бурлюк. — За ним обычно заседают члены правления. Табуреты белые вокруг — тоже для них. Тринадцать штук. Опять же, лампочек на люстре — тринадцать…
— …а ступеней четырнадцать, — вспомнил Маяковский.
— Вот-вот. Непорядок, надо Борису сказать. Он вообще человек фантастический! — Продолжая говорить, Бурлюк разливал по гранёным рюмкам сухое красное вино из бутылки. — Вы сделайте нам пока по бутерброду… и колбасы не жалейте… Когда под Новый год открывали «Собаку» — никто не верил, что получится. Борис просто обошёл тучу знакомых, собрал с кого десятку, с кого четвертной, и нанял этот подвал. Обычно подвалы сырые, Питер же на болотах стоит, но здесь раньше вино хранилось, поэтому сухо… Будем здоровы!
Они чокнулись и выпили.
— Может, лучше водки взять? — с сомнением сказал Маяковский, ёрзая на неудобном соломенном сиденье.
Бурлюк возмутился:
