— Послушайте!
— Скажите лучше, что это язык нового времени, — с насмешкой произнёс Бурлюк, намекая на название газеты.
Маяковский с досадой бросил «Новое время» обратно на стол перед Хлебниковым.
— Я, признаться, объявлений не читаю, — по-прежнему тихо сказал тот, складывая и пряча газету в карман. — Это не язык, так нельзя… Этому же место на гвоздике в сортире… или в топке…
Это с пафосом продекламировал Мандельштам.
— Знаете, я интересное освещение придумал, — продолжал Хлебников, взглядывая по очереди на сидящих за столом. — Берёшь, например, «Искушение святого Антония» Флобера. Читаешь первую страницу, отрываешь, поджигаешь, и в свете пламени читаешь следующую. Потом её тоже поджигаешь, читаешь следующую, и так до самого конца книги. Представляете? Все эти боги, имена и почитания горят, как сухой хворост, — и обращаются в чёрный шуршащий пепел…
— Я чую едкий дым вероучений! — затрепетал ноздрями Бурлюк.
— Жертвоприношение? Гибель книги в очистительном огне? — выгнув бровь дугой, спросил Гумилёв. — Уж больно жутко, хотя и красиво.
— Не слишком ли дорогая цена за свободу? — задумчиво добавил Мандельштам.
— О какой свободе вы говорите? — не понял Маяковский.
— О свободе творчества, — пояснил Хлебников. — Писатель создаёт мир. Читатель его поглощает — и освобождает место для нового мира, для новой книги. Ни у кого из нас нет опыта личной смерти. Но смерть книги даёт такой опыт, потому что автор присутствует в каждой странице. И когда книга умирает в огне — автор тоже умирает, делается свободным и снова может творить. Такой вот бесконечный творческий Феникс…
Место ушедшего со сцены Кузмина за пианино занял юноша в льняном костюмчике и круглых очках. Он принялся елозить тряпкой по клавиатуре, исторгая немелодичные звуки, которые приглушал педалью модератора.
К сборищу поэтов снова подкатился неутомимый Борис с бокалом в руке.
— Это кто? — спросил его Гумилёв, кивнув на сцену. — Новый музыкальный эксцентрик?
— Нет, — рассмеялся распорядитель, — это Серж Прокофьев. Приходит иногда сочинения свои на публике пробовать. Консерваторский, не нашим чета, на липких клавишах играть не может. Всегда протирает сначала.
— По мне, так всё равно, — заявил Мандельштам. — Блямс, блямс… Если спиной к нему сидеть, не разберёшь: то ли протирает ещё, то ли уже музицирует!
Борис не согласился:
— Не скажи, у Серёжки пальцы стальные. Кисти, запястья, всё. Когда заиграет — каждую нотку слыхать!
Гумилёв читал стихи, лениво крутя в пальцах рюмку.
— Опыт собственной смерти — это интересно, — заявил Бурлюк. — Как в «Маске ужаса», помните?
— Что за «Маска»? — спросил Хлебников, и Маяковский ответил:
