Начав в 3 часа ночи обстрел, немцы добились того, что к 7:30 всякая связь восточного берега с плацдармом была прервана. К полудню обстрел стал затихать, и противник предпринял ряд демонстраций с целью выяснения состояния обороны. Ближе 13:00 в атаку пошла пехота109. И хотя первая атака немцев была отбита, войска оказали в целом слабое сопротивление, к вечеру плацдарм был захвачен, в плен попало 150 офицеров и около 10 тыс. солдат. Ставка при этом не смогла даже выяснить состав потерь, так как невозможно было понять, что скрывается за графой «без вести пропавшие»110. Наиболее упорное сопротивление оказала только русская артиллерия. Немцы заявили, что их общие потери составили 400 человек111. «Наше небольшое дело на Стоходе вчера, – отмечал Гофман, – прошло хорошо – 9000 пленных, включая 4 командира полка, 15 орудий, 200 пулеметов и траншейных мортир – очень хороший результат. Я рассчитывал на 3000 в начале дела. Русская армия разлагается»112.
Обращает на себя внимание то, что в условиях окружения количество плененных офицеров было относительно невелико, что может быть объяснено или некомплектом офицеров во фронтовых частях (который, конечно, имел место, но никак не доходил до соотношения 1,5 офицера на 1 тыс. солдат), или тем, что именно офицеры дивизий, оборонявших плацдарм, в отличие от своих деморализованных подчиненных, сопротивлялись до последнего. Успех был столь велик, что германское правительство испугалось, что политические последствия этого наступления в России могут затмить по значению тактический успех на фронте. Существовали опасения, что оно вызовет подъем настроений в пользу продолжения войны у русских солдат. Немцы опасались повторения опыта с Вальми, когда прусское вторжение вызвало подъем патриотизма в революционной Франции. Однако они всего лишь опасались этого, боязни не было: лучшие солдаты России, по их мнению, были уже перебиты113.
Людендорф вспоминал: «Сама по себе это была не имеющая значения операция, но число русских пленных оказалось так велико, что даже я удивился. Имперский канцлер обратился ко мне с просьбой как можно меньше раздувать этот успех. Я исполнил его просьбу, хотя и не охотно. Войска, участвовавшие в этой атаке, не заслуживали, чтобы их подвиг замалчивался»114. Он не замалчивался и по ту сторону фронта. Деникин справедливо отмечал: «Это был первый боевой опыт «“самой свободной в мире революционной армии”»115. Характерной была и реакция на него. 22 марта (4 апреля) Ставка выпустила сводку, сообщавшую о поражении116. Сообщение было сухим, можно сказать лапидарным, но уже через три дня «Русский инвалид» опубликовал пространную статью о том, что на Стоходе погибло и попало в плен от 20 до 25 тыс. человек. Статья призывала принять эти события как предостережение «от надвигающихся на нас новых и неисчислимых бедствий» и завершалась призывом сделать вывод из случившегося – вернуть в армию дисциплину и посылать ей больше снарядов117. «Утро России» в тот же день также подробно информировало своих читателей о поражении, сделав при этом следующий вывод: «Такой неожиданный успех, выпавший на долю противника, против наших войск, которые неоднократно на том же фронте наносили врагу удары при аналогичных его попытках к наступлению, можно объяснить только, по мнению наших военных авторитетов, колебанием дисциплины»118.
Вожди победившей демократии немедленно углядели в этих скромных попытках назвать вещи своими именами желание Ставки объяснить поражение на Стоходе деморализацией войск. Вслед за этим расследование начали «демократические военные организации». Советы пришли к другому выводу и заявили о граничащем с саботажем отношении командного состава к делу обороны119. Была сделана попытка объяснить отход с плацдарма приказом свыше и дать совершенно другую версию случившегося: войска оказали героическое сопротивление, немцы вынуждены были наступать «по горам трупов своих солдат», отступление носило организованный характер. Предусматривалось и объяснение невозможности быстрого возврата утраченных позиций – весенний паводок, сделавший болота Стохода непроходимыми до лета120.
