1929–1936. Начало с “Чудака”. Головокружительный успех! Сталин жмет мне руку. Сразу стал заметен, сразу рапповцы обратили внимание, сразу в водоворот литературщины… О, если б это время вернуть назад и исправить все, что безвозвратно утеряно. Проходит время в суетне и толкотне. Потом “Страх” — новый триумф. Я уже признан. Заграница. Кружится голова от успехов. Я теряю себя, порчусь на глазах и не могу остановиться. Слишком заманчива карусель. Головокружение. Отрыв. “Ложь”. “Портрет”, “Далекое”, “Салют”, “Великий выбор”…
1937. Сброшен наземь. Плевки и харкотина клеветы на лице. Едва не сошел с ума. Уехал в Ленинград, чтобы покончить с собой. Решение жить. Начало нового этапа жизни.
Сколько продлится он, этот этап? Может быть, многие годы. Может быть, пять-десять лет я буду мертв как писатель. Лишь бы эти годы не прошли даром, лишь бы я сумел подготовиться к новому, очевидно, уж последнему этапу жизни, который начнется в 194… году. Есть твердое сознание, что [на] этом новом этапе я буду писать не так, как до сих пор, либо совсем не стану писать, а буду лишь простым сторожем далекого пути, вехой на дороге новых поколений. Посмотрим. Все еще впереди. Все еще будет.
Но одно для меня ясно сегодня, 16 ноября. Та полоса жизни, в которой высшим моим желанием было лежать и ни о чем не думать, кроме заживления ран — эта полоса прошла. Теперь, сегодня вот, например, я встал с желанием двигаться как-то дальше.
Как и куда? Почему именно сегодня? Может быть, от такого простого факта, что я получил исполнительный лист на квартиру, НКВД, его АХУ отступилось, признало меня правым. Эта синяя бумажка напомнила мне, что кроме всяких, есть много настоящих людей, они поймут и выслушают меня, они меня оправдают и восстановят.
Вот первая моя мысль сегодня. Идти к кому-то. Может быть, к Шкирятову? Или все же, как я уже хотел однажды, подождать выборов и потом написать депутату нашего округа Мехлису. Пусть он примет меня и поговорит со мной. Во всяком случае, надо двигаться. Медленно, ощупью, но двигаться. Не переставая размышлять и накапливать то, что уже начато накоплением, постоянно оглядываясь назад и проверяя себя, не давая себе становиться прежним ни на мизинец…
19/XI
Каждый день я ощущаю, как наливаются во мне новые соки жизни, как уже действительно по-новому я могу держаться с людьми и говорить. Появилось несколько черточек характера, уже заметных для меня — и это вот обрадовало вчера вечером, потому и пробуждение было таким радостным…
Вчера вечером? Да. Оттого что вчера вечером был длинный разговор с Инбер, она в большом унынии, ей все кажется, что тучи над ее головой сгущаются, что ей не верят,
впереди для нее нет просвета и т.д. Я говорил очень долго. Сначала она не понимала меня, называла чуть ли не “всепрощенцем”, когда я говорил о необходимости исторически понять случившееся с нами — тут я опять заговорил о себе, сказав, что в моем случае меня теперь интересует уже совсем не то, что прежде. Прежде я возмущался несправедливостью и клеветой, теперь это совсем умерло, потому что я понял другое значение случившегося, громадное внутреннее значение для меня как этапа, переворота душевного, пересмотра всего себя, именно это дает мне силу и не только силу, но и бодрость, и радость все переносить покойно, благодарить жизнь за это испытание и постараться оправдать возложенные на меня этим испытанием надежды. Она говорила, что мне легко говорить так, что я молод, а ей уже много лет, что вообще в ней вдруг проснулась еврейка и она ничего не боится, но только очень грустит. И опять я долго говорил с ней, и, кажется, убедил ее, по крайней мере, она ушла другой. Это меня страшно обрадовало, значит, мое ощущение происшедшего во мне — правильно. И оттого засыпал с большей, чем прежде, верой в себя и проснулся с ощущением чего-то хорошего, что было сделано. А потом вспомнил, что это хорошее — мой вчерашний разговор с Верой Михайловной.
Сейчас передо мной роман Т. Манна и борюсь с искушением начать его, вновь отложив “Аянта”… Тем более что книга не моя, ее надо будет вернуть, кажется, убедил себя и буду читать именно Манна…
20/XI
Сегодня новая проверка моего отношения к делам жизни. Полненькая веселая почтальонша принесла повестку. Вызов в нарсуд. МХАТ взыскивает с меня 10.000 рублей.
Сначала — волна неприятного холода, горечи, возмущения… Как? В договоре ясно написано, что в случае неприятия пьесы я возвращаю только половину. Что еще за аргументы будут они выкладывать на суде?
Но потом — прогулка по солнечному снегу, тишина замерших деревьев, синее с розовым небо, все так прекрасно и покойно, что успокоение пришло раньше обычного. Ты сердишься? Это в тебе от прошлого. Это новая маленькая проверка, насколько ты стал другим. А впереди еще очень большие проверки. Ну-ка изволь измениться, немедленно. Ну, хорошо. Допустим, тебе придется отдать даже все десять тысяч, хотя, наверное, ты отдашь только пять. Но даже если все деньги… Трудно? Кто говорит, конечно, не легко.
