1937. Сталин против заговора «глобалистов» полностью

Сталин сумел закрыть Коминтерн только в 1943 году, хотя планировал это сделать гораздо раньше. Так, вопрос о ликвидации КИ Сталин поставил ещё в апреле 1941 года. По его мнению, коммунистические организации должны превратиться из секций КИ в национальные партии, действующие под разными названиями: «Важно, чтобы они внедрились в своём народе и концентрировались на своих собственных задачах… они должны опираться на марксистский анализ, не оглядываясь на Москву…» («Вожди и разведка»).

Однако же роспуск Третьего Интернационала пришлось отложить на несколько лет — так он был силён. А когда его всё-таки разогнали, то Сталин, в беседе с Димитровым, вполне откровенно заявил: «Мы переоценили свои силы, когда создавали Коммунистический Интернационал и думали, что сможем руководить движением во всех странах. Это была наша ошибка».

Кроме того, как бы ни были зарубежные компартии зависимы от Москвы, но они всё-таки являлись отдельными структурами, которые могли, при определённом развитии событий, выйти из-под контроля. А таковым развитием, как очевидно, был бы революционный всплеск в одной или нескольких странах Европы или Азии. Тогда и местные коммунисты, и коминтерновские проходимцы получили бы возможность играть свою игру. И, между прочим, они имели мощную опору внутри СССР в лице многочисленной левой эмиграции. «В обстановке жёсткого кризиса, охватившего все капиталистические страны, СССР продолжал оставаться надеждой левых сил во всём мире, — пишет историк В. Роговин. — Десятки тысяч людей со всех концов мира влекла сюда не надежда на «пышные пироги», а желание принять участие в историческом эксперименте, направленном на социалистическое переустройство общества… До 1935 года любой политэмигрант, прибывший в СССР, свободно получал советское гражданство… Особенно большое число эмигрантов находилось в Москве, где были размещены центральные органы Коминтерна» («Сталинский неонэп»).

Желающие поэкспериментировать над чужой страной были настроены весьма критично к сталинскому руководству, которое, после коллективизации, как-то не особенно было склонно к разным широкомасштабным экспериментам. Представитель компартии Чехословакии в Москве А. Лондон вспоминает, что он и его товарищи по красной эмиграции много и долго спорили — по поводу внутренней и внешней политики СССР. Значит, среди эмигрантов-коммунистов было очень много недовольных.

На это соображение наводят и воспоминания руководителя «Красной капеллы» Л. Треппера, писавшего про жаркие споры в московской эмиграции: «Резкость и вольный тон этих споров напоминали мне собрания в Париже… наши политические дискуссии сплошь и рядом касались тем, которые в самой партии уже никто не обсуждал».

Вот такая вот, мягко говоря, неспокойная иностранная публика населяла тогда советскую столицу. А ведь многие из этих критиканов имели солиднейший опыт подрывной работы в своих (и не только) странах. И они могли легко перейти от дискуссий к организации терактов и путчей. Поэтому в 1937 году Сталину пришлось как следует пройтись по этой публике, среди которой преобладали профессиональные заговорщики, террористы и подпольщики. «Коминтерновщина» была опасна — не столько своими структурами, которые Сталин взял под контроль. Опасны были носители коминтерновского духа, бывшие категорически против сталинского курса на создание (точнее даже воссоздание) великой Русской Державы.

В 30-е годы перед лицом разнообразных (со стороны и Коминтерна, и Запада) угроз Сталин решил сделать «ход конём» и пойти на некоторое сближение с такой западной демократией, как Франция. Это вполне соответствовало его технологии обманных манёвров.