Но несмотря на то, что задача мне досталась вроде бы плевая – пойти да попросить еды у лесничего для отступающих бойцов РККА, которым он по идее просто обязан помочь, – чем ближе кордон, тем сильнее мое волнение. Однако пистолет я заранее прячу в кобуру, нацепив на губы радушную, располагающую улыбку.
Первым присутствие чужака почуял пес, начав заливисто, громко брехать. Причем собака оказывается непривязанной и при моем приближении тут же бросается ко мне, громко рыча и озверело лая. И хотя кобель вроде бы и не самой агрессивной породы – не какой-нибудь алабай, не московская сторожевая и даже не овчарка, как у погранцов, но крупный самец-лайка, буквально летящий в мою сторону, яростно оскалив зубы, заставляет сердце бешено забиться в груди. Рука рефлекторно выхватывает «вальтер», на автомате сняв его с предохранителя, но в этот же миг раздается сердитое:
– Гром, место!
Пес останавливается как вкопанный и даже прекращает брехать. Облегченно выдохнув, я поворачиваюсь к источнику звука, чтобы поблагодарить хозяина, но мой взгляд натыкается на черную дырку в стволе нацеленной на меня «мосинки» – обрезанной, кстати.
Лесничий, или как его там, здоровый, рослый мужик с сединой на голове и роскошной бородой, спускающейся к груди, яростно буравит меня взглядом, не опуская оружия. Однако я быстро отхожу от первой оторопи и спокойно, практически дружелюбно говорю:
Убери обрез, дурак. Только дернешься, тебя снайпер снимет.
Ствол в руках хозяина хутора ощутимо дернулся, и, как кажется, в глазах его промелькнул страх. Но ответил он сурово, стараясь не демонстрировать секундной слабости:
– Брешешь. Сам пистоль убери!
Спокойно – собственное хладнокровие, кстати, меня самого удивляет! – убираю «вальтер» в кобуру, после чего говорю лесничему:
– Я убрал. И доставать не собирался, собака напугала. Снайпер у меня за спиной в двухстах метрах позади. Ты все еще жив благодаря приказу командира (на самом деле Гринев мог просто не успеть прицелиться из-за деревьев!). Мы просим выделить нам еды в дорогу, за нее лейтенант напишет расписку. Дернешься, попробуешь сделать глупость – умрешь. Гарантированно. Так что теперь и ты опусти оружие.
Обрез клонится к земле медленно, словно бы нехотя. При этом лицо мужика кривится в злобной гримасе:
– Коли врешь, пожалеешь, паря. Кажись, Грому ты не понравился…
– А ты не понравился мне. В лесу снайпер, а чуть в стороне схоронился неполный взвод пограничников, которые в случае моей смерти на хуторе бревна на бревне не оставят. Так понятней? Собери еду: сала там, картохи, молока. Можно и яиц, желательно вареных. Хлеб, если есть, тоже нужен.
Однако лесничий – если это вообще лесничий – только сплюнул на землю, после чего злобно прошипел в ответ:
– А нет у меня жратвы. Ни картохи, ни сала, хрена – и того нет!
Меня хозяин хутора начал откровенно раздражать, потому я жестко заметил:
– За базар отвечаешь? А если найду?!
Ехидная, злая улыбка мужика и вовсе превращается в гримасу ненависти. Ответил он нарочито ерничая, издевательски:
– Узнаю доблестных бойцов РККА! Вам лишь бы крестьян своих пограбить, да после того как на фронте получите по первое число! Защитнички гребаные…
– Ты, я смотрю, советскую власть не особо любишь?
Хуторянин, явно поймавший кураж, ответил вполне искренне:
– А за что мне ее любить?! За продразверстки в 20-м, когда треть моей семьи едва с голода не подохла? За то, как священника нашего – дядю моего – со старостой деревенским расстреляли без всякого суда? Или за то, что меня в армию силком забрали да в окопы бросили, с ляхами драться?
– Так ты по-русски чище меня шпаришь, что тебе до ляхов? Или под ними так сладко жилось? Не отвечай, по глазам вижу: слаще, чем сейчас. Да только тут такое дело, – я тяжело, показательно вздохнул, словно бы действительно жалея, – под немцами жизни тебе не будет. Совсем.
Призвав помощника, после короткой паузы я продолжил уже более уверенно:
– Они же как думают: мы, славяне, для них унтерменши – недочеловеки, значит. А раз недочеловеки, то и отношения к нам людского быть не должно. Захоти грабь, захоти насилуй, захоти убивай – и хрен тебе за это что будет. В Германскую немцы за колонии дрались в Африке, а теперь мы для них колония, от Буга до Урала. А население – не под корень, конечно, но сократить втрое, а оставшихся – в рабов, как раз как в Африке. Думаешь, вру? Ну так ведь вскоре сам все узнаешь… Мы пленного допрашивали, так он сказал, что все указания по гуманному обращению с гражданским населением и о преследовании военных преступлений у фрицев по армии отменили перед самым нападением на Союз.
Лесничий – а может, все же и лесничий – равнодушно пожал плечами:
– Так сам рассуди, солдатик: вы от границы драпаете? Драпаете, нас не защищаете. Еду отобрать хотите? Хотите. Немец придет теперь по-любому, а вот еды уже не будет, вам, оборванцам бегущим, отдал! Так надо ли оно мне?
Про оборванцев – это он мне на рукав указал обрезанный. Все, это уже был перебор…
