Впрочем, ничего особо нового о Штатах я им не рассказал. Нет там ни молочных рек, ни кисельных берегов. Рассказал с позволения Ольги о ее отце, который в Ленинграде был преуспевающим ювелиром, коллекционером, а там едва-едва сводит концы с концами. И о том, что никто никого нигде не ждет. Места под солнцем все заняты, и чтобы воспользоваться лучами светила частенько людям приходится сбрасывать кого-то вниз, во тьму. Впрочем – как и здесь. Как и везде.
Поговорили и о политике – примерно рассказал, каких шагов жду от нового руководства страны, начиная с национального вопроса, заканчивая частной собственностью на средства производства. И что считаю плановое ведение хозяйства правильным, но при этом ни в коем случае нельзя заниматься уравниловкой и убивать в людях желание зарабатывать. Бездельник, бездарь должен нищенствовать, а хороший работник получать хорошее вознаграждение. Вроде бы и аксиома. Банальность для человека двухтысячных, но для хроноаборигенов спорная истина, которая требует обязательного бурного обсуждения на тему: «Кого считать бездельником?!»
Само собой – зашел разговор о Бродском, которого некогда осудили за «тунеядство», и я резко высказался об идиотизме тогдашней власти, которая вместо того, чтобы приблизить к себе поэта – настоящего поэта! – делала все, чтобы выжить его из страны. И выразил уверенность, что теперешняя власть понимает все происшедшее гораздо лучше, и мало того, что реабилитирует поэта, но и возвысит его, чем поднимет свой авторитет в международном сообществе. На что мои собеседники (кроме Махрова!) выразили свои осторожные сомнения. Но я даже поспорил с Богословским на тысячу рублей, что если власть окажется настолько глупой, что продолжит гонения на Бродского – я выплачу композитору тысячу рублей. Если власть окажется умной, возвысит, извинится перед поэтом – должен будет мне он. Разбила наши руки Раневская, не преминувшая сказать, что тот, кто спорит, тот говна не стоит. Однако приняла в нашем споре живое участие.
А потом Богословский предложил послушать нас с Ольгой, сказав, что мы тоже чего-то там поем, и приготовили всем свой подарок. Я ответил, что певец из меня как из дерьма пуля, до Лемешева мне как до Москвы от Питера на карачках, но вот Ольга поет неплохо, потому я написал песенки именно под ее голос. А песни эти в основном баллады, сказочные, и не очень. Я ведь фантаст-сказочник, а потому и песни эти соответствующие. Потому прошу не удивляться.
И первое, что исполнила Ольга, была песня группы «Флер» – «Шелкопряд». Я слышал, как эту песню исполняет девушка, аккомпанирующая себе на гитаре, и мне было легко запомнить, как это делалось. Ну а слова…я ведь помню все, что я когда-то слышал! Я ничего не забываю. А песню эту я люблю. Классная песня, точно! Считаю ее одним из лучших хитов последних лет.
Кстати, она можно сказать – советская песня! Ведь каждый советский человек – маленький шелкопряд, который сидя на большом дереве, прядет свою нить. Эта песня прошла бы все рогатки цензуры просто со свистом!
Это ведь на самом деле классно. Это не бессмысленные, псевдомногозначительные тексты песен «Крематория», и не дурацкие попсовые «пестни» «поющих трусов». Это настоящая, крутая поэзия. И это настоящая Песня. И те, кто сейчас сидел рядом со мной, это понимали. И когда отзвучал последний аккорд, Раневская, которая слушала песню с широко раскрытыми глазами, недоверчиво помотала головой, и сказала:
– Мой мальчик…да ты же гений! Я чуть не расплакалась! Ты меня просто довел до слез!
А Богословский выругался и погрозил мне пальцем:
– Если вы с Ольгой не запишете эту песню, не споете ее для народа – я вас прокляну! Думаете так много хороших песен?! Да у меня из ушей течет кровь, когда я слышу всякую чушь, которую исполняют наши ансамбли! А тут…такая красота!
– Это здорово! – покивали Высоцкий и Золотухин – На самом деле здорово! И стихи классные!
