Миссис Фостер по-прежнему сидела на нижней ступеньке.
Я наполнил два стакана виски из хрустального графина, найденного в гостиной.
— Где вы были? — Я подал ей большой стакан.
— С Джонни.
— А где Джонни сейчас?
— Я не знаю.
— Кто это сделал?
Она посмотрела на меня снизу вверх.
— Я не знаю.
— Джонни?
— О господи, конечно нет.
— А кто же тогда?
— Я же сказала, что не знаю.
— Кого вы сбили той ночью на Дюйсбери-роуд?
— Что?
— Кого вы сбили на Дюйсбери-роуд?
— А что?
— Скажите мне.
— Нет, это ты мне скажи, какое это имеет теперь значение?
Падая, цепляясь, пытаясь удержаться. Говоря, будто мертвые жили, а живые умерли:
— Мне кажется, что человек, которого вы сбили, — это убийца Клер Кемплей, а тот, кто убил Клер, убил и Сьюзан Ридьярд, а тот, кто убил ее, — убил Жанетт Гарланд.
— Жанетт Гарланд?
— Да.
Ее орлиные глаза вдруг исчезли. Вместо них на меня смотрели большие черные глаза панды, полные слез и тайн, тайн, которые она больше не могла хранить.
Я показал рукой на дорожку:
— Это был он?
— Нет, господи, конечно нет.
— А кто?
— Я не знаю. — Ее руки и губы дрожали.
— Вы знаете.
Она еле держала стакан, проливая виски на платье и ступеньки.
— Я не знаю.
— Нет, знаете, — прошипел я и оглянулся на тело, обрамленное дверным проемом вместе с этой несчастной гигантской елкой.
Я сжал кулак, насколько мог, и повернулся, занося руку.
— Скажи мне!
— Не трогай ее, мать твою!
На верхней ступеньке лестницы стоял Джонни Келли, выпачканный грязью и кровью, с молотком в здоровой руке.
Патриция Фостер была так далеко отсюда, что даже не оглянулась на него.
Я попятился к дверям.
— Это ты его убил?
— Он убил наших Полу и Джени.
Желая, чтобы он был прав, но, зная, что это не так, я сказал ему:
— Нет, это не он.
— А ты-то, хер, что об этом знаешь? — Келли начал спускаться по лестнице.
— Это ты его убил?
Он шел вниз по ступенькам, глядя прямо на меня, со слезами на глазах и щеках, с молотком в руке. Я сделал еще один шаг назад, видя в этих слезах слишком многое.
— Я знаю, что это — не ты.
Он шел, слезы катились.
— Джонни, я знаю, что ты сделал кое-что плохое, кое-что ужасное, но я знаю, что этого ты не делал.
У подножия лестницы он остановился, молоток замер в нескольких дюймах от волос миссис Фостер.
Я пошел ему навстречу.
Он уронил молоток.
Я поднял его и вытер грязным серым носовым платком, как злодеи и продажные легавые в сериале «Коджак».
Келли смотрел на ее волосы.
Я выпустил молоток из рук.
Он начал гладить ее по волосам, дергая их все сильнее. Чужая кровь склеивала и путала кудри.
Она не шелохнулась.
Я оттащил его в сторону.
Я больше не хотел ничего знать. Я хотел купить наркотиков, выпивки и убраться отсюда к чертовой матери.
Он посмотрел мне в глаза и сказал:
— Тебе пора убираться отсюда к чертовой матери.
Но я не мог.
— Тебе тоже, — сказал я.
— Они тебя убьют.
— Джонни, — сказал я, взяв его за плечо. — Кого вы сбили на Дюйсбери-роуд?
— Они тебя убьют. Ты будешь следующим.
— Кто это был? — Я толкнул его к стене. Он молчал.
— Ты же знаешь, кто это сделал, ты же знаешь, кто убил Жанетт и других двух девочек, знаешь, правда?
Он указал на улицу:
— Он.
Я сильно ударил Келли, и от взрыва боли у меня потемнело в глазах.
Звезда Лиги регби упал назад на пушистый кремовый ковер.
— Твою мать.
— Нет, твою мать. — Я наклонился над ним, готовый размозжить ему череп и выкопать оттуда все его грязные тайны.
Он лежал на земле у ее ног, глядя снизу вверх так, как будто ему было десять лет, а миссис Фостер качалась взад-вперед, словно все это показывали по телевизору.
— Скажи мне!
— Это был он, — прохныкал Келли.
— Ты лжешь, мать твою. — Я потянулся назад и схватил молоток. Келли проскользнул между моих ног и пополз через лужу виски ко входной двери.
— Тебе просто хочется, чтобы это был он. Хочется, чтобы все было так просто.
— Это был он, это был он.
— Нет, не он, и ты знаешь, что не он.
— Нет.
— Ты же, сука, хочешь отомстить, так скажи мне, кого вы сбили той ночью.
— Нет, нет, нет.
— Ты ведь оставишь все как есть, так хоть расскажи мне, мать твою, пока я не размозжил твой сраный череп.
Он пытался оттолкнуть мое лицо руками.
— Все кончено.
— Тебе хочется, чтобы это был он, потому что тогда все было бы кончено. Но ты же знаешь, что ничего не кончено, — заорал я, обрушивая молоток на лестницу.
Она рыдала.
Он рыдал.
Я рыдал.
— Ничего не закончится до тех пор, пока ты мне не скажешь, кого вы сбили.
— Нет!
— Ничего не кончено.
— Нет!
— Ничего не кончено.
— Нет!
— Ничего не кончено, Джонни.
Он давился слезами и желчью.
— Кончено.
— Скажи мне, дерьмо собачье.
— Я не могу.
Я увидел луну днем и солнце ночью, я трахал ее, она трахала его, лицо Жанетт было на каждом теле.
Я держал его за глотку и за волосы, молоток в перебинтованной руке.
— Ты спал со своей сестрой.
— Нет.
— Ты — отец Жанетт, да?
— Нет!
— Ты ее отец.
Он шевелил губами, на них лопались пузырьки кровавой слюны.
Я приблизил свое лицо к его лицу.
За моей спиной она сказала:
— Джордж Марш.
Я обернулся, выбросил руку и притянул ее к нам:
— Еще раз?
— Джордж Марш, — прошептала она.
— Кто это?
— На Дюйсбери-роуд. Это был Джордж Марш.
— Джордж Марш?
— Один из мастеров Донни.
