Затем воздух изменился, и шум воды исчез. Я чуял смерть и слышал ее стоны.
Потолок стал еще выше. Я еще несколько раз стукнулся головой о балки, потом повернул у старой кучи обсыпавшихся камней и понял, что пришел.
Я встал во весь рост у входа в большой тоннель, который был освещен десятью старинными масляными рудничными лампами. Я тяжело дышал, потел, умирал от жажды и пытался осознать то, что я увидел.
Пещерка Санта-Клауса, мать его.
Я бросил сандалию на землю. По моему грязному лицу текли слезы, оставляя светлые полосы.
Приблизительно в пятнадцати футах от того места, где я стоял, тоннель был заложен кирпичом, кирпичная стена была выкрашена голубой краской, на которой были нарисованы белые облака. Пол был покрыт мешками и белыми перьями.
Вдоль боковых стен стояли в ряд десяток узких зеркал.
С балок свисали, мерцая в свете ламп, елочные игрушки: ангелы, феи и звезды.
Коробки, мешки, одежда и инструменты.
Камеры, прожекторы, магнитофоны и пленки.
А под голубой стеной, в дальнем конце комнаты, на окровавленных мешках лежал Джордж Марш.
На постели из мертвых алых роз.
Я пошел к нему по покрывалу из белых перьев.
Он повернулся на свет: глаза — дырки, рот — рана, лицо — маска из красной и черной крови.
Марш открывал и закрывал рот, на губах его лопались пузырьки крови, из утробы вырывался вой подыхающего пса.
Я наклонился и заглянул в дырки, из которых раньше глядели его глаза, в рот, где раньше ворочался его язык. Меня вырвало.
Я выпрямился и отогнул мешковину.
Джордж Марш был нагим и умирал.
Его туловище было лиловым, зеленым и черным, оно было вымазано говном, грязью, кровью и покрыто ожогами.
Его член и яйца отсутствовали, вместо них — свисающие куски кожи и лужа крови.
Он бился в судорогах и тянулся ко мне, на его руке остались лишь большой палец и мизинец.
Я выпрямился и закрыл ногой покрывало.
Он лежал, подняв голову, и молился об избавлении. Пещера наполнилась низким стоном человека, зовущего смерть.
Я подошел к мешкам и коробкам, опрокинул их, вытряхнул одежду и мишуру, безделушки и ножи, бумажные короны и огромные иголки. Я искал книги, я искал слова.
Я нашел фотографии.
Коробки с фотографиями.
Снимки школьниц, портреты широких белозубых улыбок и больших голубых глаз, светлых волос и розовой кожи.
И тут я увидел все это снова.
Черно-белые фотографии Жанетт и Сьюзан, грязные коленки, подтянутые к подбородку и забившиеся в угол, маленькие ручки, закрывающие глаза, комната, наполненная большими белыми вспышками.
Взрослые улыбки и детские глаза, грязные коленки, в костюмах ангелов, маленькие ручки, закрывающие кровавые дырки, комната, наполненная большим белым смехом.
Я увидел голого мужчину в бумажной короне, насилующего маленьких девочек под землей.
Я увидел его жену, шьющую костюмы ангелов, целующую их, чтобы скорее зажило.
Я увидел недоразвитого мальчишку-поляка, крадущего фотографии и проявляющего новые.
Я увидел мужчин, строящих дома, наблюдающих за маленькими девочками, которые играют через дорогу, делающих снимки, делающих пометки, строящих новые дома рядом со старыми.
Потом я снова посмотрел на Джорджа Марша, на прораба, умирающего в агонии на ложе из мертвых алых роз.
Но этого было недостаточно.
Я увидел Джонни Келли с молотком в руке, с недоделанной работой.
Но и этого было недостаточно.
Я увидел мужчину, завернувшегося в бумагу, в планы, охваченного темными видениями ангелов, рисующего дома из лебедей, молящего о тишине.
Но этого тоже было недостаточно.
Я увидел того же мужчину, сидящего на корточках в темном углу, кричащего: «Сделай это для меня, Джордж, потому что Я ХОЧУ ЕЩЕ И ПРЯМО СЕЙЧАС».
Я увидел Джона Доусона.
И это было уже слишком.
Я побежал из пещеры обратно по тоннелю, сгорбившись, потом ползком, прислушиваясь к шуму воды, по шахте, ведущей в сарай, его крики — в темноте, их крики — у меня в голове.
Ядополз до лестницы и подтянулся, ободрав спину о край шахты, ведущей к свету.
Я начал подниматься.
Я добрался до самого верха и выполз в сарай.
Она все еще лежала на животе, привязанная к верстаку.
Я лежал на полиэтиленовых мешках, тяжело дыша, покрывшись испариной, держась на одном адреналине.
Она улыбнулась мне, слюни текли по ее подбородку, моча — по колготкам.
Я схватил с верстака нож и разрезал веревку.
Я толкнул ее к шахте и, оттянув ее голову назад за волосы, приставил нож к ее горлу.
— Ты полезешь обратно вниз.
Я развернул ее и пнул по ногам, заставив их провалиться в пустоту.
— Хочешь — падай, хочешь — спускайся по лестнице. Мне по херу.
Она поставила ногу на скобу и начала спускаться вниз, не сводя с меня глаз.
— Пока смерть не разлучит вас, — плюнул я ей вслед.
Ее глаза сверкали в темноте не мигая.
Я развернулся, взял толстую черную веревку и опустил крышку люка на место.
Я схватил мешок цемента и втащил его на закрытый люк, потом еще один, и еще, и еще.
На мешки с цементом я положил мешки с удобрениями.
