Я решительно подавил мрачные опасения. Двигатель сбавил обороты впервые ритм его работы изменился. На палубе раздались топот, крики, якорь с громким плеском погрузился в воду. Якорная цепь оглушительно загремела, словно путь ее пролегал прямиком через парусный отсек: она, без сомнения, находилась по ту сторону обшивки.
Двигатель заглушили. Наступила полная тишина. Скрип и шорохи прекратились. Больше никакого ощутимого движения. Я надеялся, что покой принесет облегчение, но текло время и произошло как раз обратное. Даже отрицательный раздражитель, оказывается, лучше никакого. Лишь время от времени мне удавалось забыться кратким сном. Час за часом я лежал, не смыкая глаз, задаваясь единственным вопросом: может ли человек по-настоящему сойти с ума, очутившись в полной изоляции?
День был в самом разгаре, когда моряк открыл люк в следующий раз.
Пятница, позднее утро. Он спустил сумку, дождался обмена, вытянул веревку и принялся задраивать отверстие.
Я невольно сделал слабое движение руками, словно умоляя. Он замешкался, глядя вниз.
- Я не могу позволить тебе увидеть, где мы, - обронил он.
Он почти извинялся, почти признавал, что мог бы обращаться со мной получше, если бы не выполнял приказ.
- Подожди, - заорал я, когда он надвинул крышку. Он снова остановился, приготовившись, по крайней мере, выслушать.
- Неужели нельзя загородить люк со всех сторон, если ты не хочешь, чтобы я увидел землю? - воскликнул я. - Оставь его открытым…
Он обдумал предложение.
- Посмотрим, - сказал он, - позже.
Этого «позже» пришлось ждать невыносимо долго, но моряк вернулся и действительно открыл люк. Пока он закреплял его, я спросил:
- Когда вы намерены выпустить меня?
- Не задавай вопросов, - Я должен, - вспылил я. - Мне необходимо знать.
- Хочешь, чтобы я закрыл люк?
- Нет.
- Тогда не задавай вопросов.
Вероятно, это может показаться проявлением слабости, но я прекратил расспросы. За восемь дней он не дал ни одного стоящего ответа. Если я начну упорствовать, то добьюсь лишь того, что останусь без света, без ужина, и настанет конец проблескам человечности с его стороны.
После его ухода я слазил наверх на разведку и обнаружил, что он окружил люк баррикадами из пухлых валиков свернутых парусов. Поле моего зрения сократилось примерно до восемнадцати дюймов.
Для разнообразия я улегся на верхнюю койку и попытался представить, что это за порт - безнадежно близкий и который я могу узнать. Небо было нежно голубым, солнечные лучи пробивались сквозь высокие, дымчатые облачка.
Стоял теплый, по-настоящему весенний день. В воздухе кружили морские чайки.
Эта картина пробудила во мне столь яркое воспоминание, что я не сомневался: если бы я смог увидеть то, что скрыто за свернутыми парусами, перед моим взором предстала бы гавань и взморье, где я играл ребенком. Возможно, безумное плавание не имело цели и яхта бороздила ЛаМанш туда и обратно, а сейчас мы благополучно вернулись домой в Райд, на остров Уайт.
Я отбросил утешительную мысль. С уверенностью можно было сказать только одно: это место находилось не за Северным полярным кругом.
Снаружи иногда раздавались разнообразные звуки, но все они слышались в отдалении и не несли никакой полезной информации. Я перечитал американский триллер и поразмышлял о бегстве.
День уже клонился к вечеру, когда моряк появился с ужином; на сей раз он не стал закрывать люк, как только я завладел сумкой. В тот вечер я наблюдал, как сгущаются сумерки и наступает ночь, и дышал чистым воздухом. Даже маленькая милость может обернуться великим благодеянием, решил я.
26 марта, суббота. В утренней сумке лежал свежий хлеб, свежий сыр и свежие помидоры. Кто-то сходил на берег за покупками. Еще в сумке нашлась дополнительная бутылка воды и обмылок. Я взглянул на мыло и начал гадать, дали мне его по доброте или потому, что от меня воняло. А потом в душе вдруг ярким пламенем вспыхнула надежда: неужели они надумали освободить меня и дали мне мыло для того, чтобы я вышел на волю чистым.
Я снял с себя всю одежду и вымылся с головы до ног, использовав носок вместо мочалки. После недели бесплодных экспериментов с соленой морской водой из уборной я испытывал сказочное физическое удовольствие, хорошенько намыливаясь. Я вымыл лицо, уши и шею и был бы не прочь узнать, как выгляжу с бородой.
После водной процедуры, надев рубашку и белье, которые давнымдавно нуждались в стирке, я позавтракал.
Потом я прибрал каюту, свернул одеяло и свою лишнюю одежду, аккуратно сложил вещи.
А потом я еще очень долго не решался признать, что моя трепетная надежда беспочвенна. Никто не пришел, чтобы выпустить меня.
Поразительно, как быстро самая желанная роскошь становится обыденной, приедается и уже не приносит радости. В темноте я тосковал по свету. Теперь, когда у меня был свет, я принимал его как должное и жаждал простора для движений.
