Повисла тишина, какая бывает, когда сидишь у больничной койки. “Возможно, здесь как раз и сказывается преимущество больничной системы, - подумал я, - когда нужно уйти от банальности, вы всегда можете обсудить жуткие симптомы соседа по койке”.
- Джордж говорил, что вы снимаете, как и он, - сказала она.
- Не как он, - ответил я. - Джордж был лучшим.
На сей раз никакого несогласия. И заметная попытка улыбнуться.
- Стив рассказал мне, что вы убрали из дома диапозитивы Джорджа до пожара, - сказал я. - Это очень хорошо.
Ее улыбка тем не менее исчезла, медленно сменившись страдальческим выражением.
- Сегодня приезжала полиция, - сказала она. Слабая судорога прошла по ее телу, дыхание участилось. Дышать носом она не могла, потому перемена была просто слышна - дыхание клокотало в ее горле.
- Они приходили сюда? - спросил я.
- Да. Они сказали… Господи… - Грудь ее дрогнула, и она закашлялась.
Я накрыл ее ладонь своей и твердо проговорил:
- Не беспокойтесь. Иначе все будет болеть еще сильнее. Три раза глубоко вдохните. Если нужно, четыре или пять раз. И не разговаривайте, пока не успокоитесь.
Она некоторое время лежала молча, пока дыхание не успокоилось. Я видел, как ее напряженные мускулы расслабляются под одеялом. Наконец она сказала:
- Вы намного старше Стива.
- На восемь лет, - кивнул я, выпуская ее руку.
- Нет. Намного… намного старше. - Молчание. - Вы не могли бы дать мне воды?
На тумбочке рядом с ее кроватью стоял стакан. В стакане вода, изогнутая трубочка для питья. Я сунул трубочку ей в рот, и она высосала пару глотков.
- Спасибо. - Опять молчание, затем она снова попыталась заговорить, на сей раз намного спокойнее. - Полицейские сказали… Полицейские сказали, что это был поджог.
- Правда?
- Вы… не удивлены?
- После двух ограблений - нет.
- Бензин, - сказала она. - Пять галлонов. Полицейские нашли канистру во дворе.
- Это был ваш бензин?
- Нет.
Снова молчание.
- Полицейские спросили… не было ли у Джорджа врагов. - Голова ее беспокойно металась. - Конечно, я сказала “нет”… и они спросили… может, кто-нибудь хотел… нет, хватит… о…
- Миссис Миллес, - спокойно сказал я, - не спрашивали ли они, были ли у Джорджа Миллеса фотографии, ради которых можно было бы пойти на грабеж и поджог?
- У Джорджа не… - твердо сказала она.
“Было”, - подумал я.
- Понимаете, - медленно произнес я, - вы можете… ну, не захотеть… можете не доверять мне… но, если хотите, я могу просмотреть эти диапозитивы для вас, и тогда я сказал бы вам, есть ли среди них, на мой взгляд, такие, о которых мы говорим.
Помолчав, она сказала только одно:
- Вечером сможете?
- Да, конечно. Затем, если все в порядке, вы сможете сказать полиции, что у вас остались фотографии… если захотите.
- Джордж не шантажист, - сказала она. Слова, выходящие из разбитых губ, звучали странно, искаженно, но эмоционально-осмысленно. Она не сказала: “Не хочу верить, что Джордж мог кого-нибудь шантажировать”, а “Джордж не шантажист”. И все же она не была достаточно уверена, чтобы отдавать диапозитивы полиции. Уверена, но не уверена. Она верила сердцем - но не разумом. Бессмысленно - но это имело смысл.
У нее мало что оставалось, кроме инстинктивной веры. И я был не в силах сказать ей, что она ошибается.
Я забрал три металлические коробки. Соседям сказал, что там находится всякий хлам, который не заметили грабители, и мне устроили экскурсию по сгоревшему дому.
Даже в темноте было видно, что там ничего не осталось. Пять галлонов бензина - тут уж ошибки быть не может. Дом был просто пустой выгоревшей оболочкой - без крыши, без окон, вонючий и скрипучий. И Мэри придется вернуться в это разоренное гнездо…
Я повел домой машину, нагруженную делом всей жизни Джорджа, и провел остаток вечера и половину ночи, проецируя диапозитивы на плоскую белую стену в моей гостиной.
Талант его был огромен. Просматривать его снимки все вместе, один за другим, а не разбросанные в течение лет по разным книжкам, газетам и журналам, было для меня потрясением. Я все время поражался четкости его видения. Он постоянно подлавливал жизнь в те мгновения, которые художнику пришлось бы создавать: ничего не проходило мимо, ничего, разрушающего образ, в кадр не попадало. Совершенное мастерство.
Там были его лучшие снимки со скачек, цветные и черно-белые, но было и несколько серий потрясающих неожиданностью сюжетов, таких, как игроки в карты, алкоголики, жирафы, скульпторы за работой и жаркие воскресные дни в Нью-Йорке. Эти серии фотографий снимались почти с самой юности Джорджа, причем на каждом снимке тонким пером были указаны дата и место съемки.
Там были десятки портретов - кого-то он снимал в студии, но по большей части нет. Снова и снова он подлавливал те выражения лица, в которых видна была душа, и даже если он и снимал по дюжине снимков ради одного-единственного, те, которые он оставлял, были такими, от которых дух захватывало.
Виды Франции, Париж, Сен-Тропез, скачки по кругу, рыбные доки. Никаких людей в кафе, разговаривающих с теми, с кем не должны были бы.
