- Люди, поджигающие на ипподроме препятствия, запросто могут взорвать трибуны. Все, передаем его полиции.
- Да не взрывал я трибун, - проговорил еще больше испугавшийся Квест.
- Неужели? Вы же были здесь в пятницу утром. Сами же в этом признались.
- Ничего подобного… Я не был здесь тогда.
- Ну нет, вы определенно были здесь, - сказал я. - Вы заявили полиции, что видели, как машина Дарта Стрэттона въезжала в главные ворота между восьмью и половиной девятого утра.
Гарольд Квест явно не знал, что сказать.
- И какой смысл, - добавил Роджер, - было пикетировать ворота ипподрома в такое время, да еще в тот день, когда известно, что не будет никакой публики.
- Хотя телевидение все-таки приехало, - заметил я, - после взрыва.
- Мы вас видели, - с жаром заговорил Кристофер. - По телеку сказали, что это вы сделали. Вы почти убили моего брата и так покалечили моего папу.
- Не делал я этого!
- Кто же тогда сделал? - заревел Генри. - Ты и сделал! Ты путался тут под ногами, мешал, ты же не демонстрант, ты уничтожил имущество ипподрома и пойдешь теперь в тюрьму. Полковник, пошлите за полицией, они копаются там, за оградой. Пусть им скажут, что мы нашли террориста.
- Нет! - заскулил Квест.
- Тогда выкладывай, - приказал Генри. - Мы слушаем.
- Ладно. Ладно. Препятствие я поджег, это правда. - Квест не признавался, а умолял. - А трибуны не трогал, никогда. Не трогал я, Бог свидетель.
- При чем тут Бог? Попробуй убедить нас.
- Зачем вам понадобилось поджигать препятствие? - задал вопрос Роджер.
- Зачем? - Квест с отчаянием обвел комнату взглядом, словно ответ мог быть написан на стенах.
- Зачем? - гаркнул Генри. - Зачем? Зачем? Зачем? Только не пытайся пудрить нам мозги своими правами животных. Мы тебя уже знаем, с тобой все ясно. - Он махнул рукой на гамбургер. - Так зачем ты это сделал? Не скажешь правды, пеняй на себя.
Квест увидел проблеск надежды:
- А если я расскажу, вы меня отпустите?
- Посмотрим, - сказал Генри. - Сначала выкладывай.
Квест посмотрел на великана, на всех нас, уставившихся на него враждебными взорами, потом перевел взгляд на обертки и гамбургер на столе и вмиг потерял самообладание.
На лбу у него выступили капельки пота.
- Мне за это заплатили, - признался он. Это заявление было встречено гробовым молчанием.
Квест обвел нас взглядом загнанного зверя, и пот заструился по его лицу.
- Я актер, - оправдывающимся тоном проговорил он.
Опять молчание.
Отчаяние Квеста возрастало по мере повышения звука его голоса. Он взвывал все на более высоких тонах.
- Да, вы не знаете, что значит ждать и ждать работы, сидеть у телефона и вечно смотреть на него, а он молчит. И жить на крошках… Хватаешься за любое предложение, совершенно любое…
Молчание.
Он жалостливо тянул:
- Я хороший актер…
Я подумал, что этого никто из нас отрицать не станет.
- …но все зависит от везения. Нужно иметь знакомства…
Он стащил с головы съехавшую набок шапочку и сразу стал похож на обыкновенного Гарольда Квеста, сидящего на мели актера, а не на Гарольда Квеста, психопата-фанатика.
Он произнес:
- Мне позвонил кто-то, сказав, что видел, как я играю демонстранта, протестующего против охоты на диких зверей в телевизионном фильме… так, маленькая роль, эпизодическая, без слов, без диалогов, нужно было выкрикивать лозунги и браниться, но мое имя было в титрах, лидер демонстрантов - Гарольд Квест.
Удивительное дело, он страшно гордился тем, что его имя назвали в титрах.
- И тот, кто позвонил по телефону, сказал, может быть, я соглашусь устроить настоящую демонстрацию, за деньги? И мне не нужно будет платить гонорар театральному агенту, потому что он нашел мой телефон в справочной книге, куда заглянул просто на всякий случай…
Он остановился, изучающе глядя на наши лица, умоляя понять его, но никто не хотел понимать.
- Ну, - чуть слышно проговорил он, - меня выселяли из квартиры за неуплату квартплаты, мне некуда было деваться, я уже жил на улице раньше, это ужасно… уж лучше…
Что-то в его рассказе, какая-то нотка жалости к самому себе напомнило мне, что это актер, и неплохой, и что всем этим рыданиям не следует очень сильно доверять. Но, подумал я, пусть продолжает. Может быть, проговорится, не может быть, чтобы не проговорился.
Он и сам понял, что жалостливость не встречает сочувственного отклика, и решил предложить нам более деловое объяснение.
- Я спросил, что нужно делать, и мне сказали, что нужно приехать сюда и устроить кавардак…
- Сказали! - удивился Роджер.
- Нет, сказал. Он сказал, чтобы я собрал несколько настоящих демонстрантов и уговорил приехать сюда пошуметь и покричать. Я так и сделал, походил, поискал, нашел эту крикливую сучку Паулу, она привела с собой друзей… и, поверьте мне, я провел с ними целую неделю и чуть не сдох от них…
- Но ведь вам платили? - предположил я. - Вы брали деньги?
- Ну… - он замялся. - Чуть-чуть сначала. Чуть-чуть каждый день. Да.
- Каждый день! - недоверчиво повторил я.
Он кивнул.
- А за поджог заборчика?
Он окончательно сник.
- Он ничего не говорил о том, чтобы сжечь препятствие, во всяком случае поначалу.
- Кто, - без тени угрозы спросил Роджер, - кто он?
