Сейчас я так не думаю. У меня нет никакого желания выносить кому-то вердикты. Я просто продолжаю жить и размышлять, это - всё, что я могу. Правда заключается в том, что я жизни не заработал ни филлера. С трудом присматривал за тем, что мне передал мой отец и его предки. Заметь, присматривать за деньгами нелегко, поскольку могущественные силы ведут постоянную войну с концепцией частной собственности. Было время, когда я воевал с этими силами - видимыми и невидимыми врагами - столь же непрестанно и непреклонно, как мои предки, создатели нашего богатства. Но правда в том, что сам я не заработал состояние, потому что в действительности больше не соприкасался с деньгами. Я принадлежал к предпоследнему поколению, единственная цель которого - из чувства долга сохранить то, что ему передали.
Отец иногда говорил о 'деньгах бедняков'. Его уважение к деньгам основывалось не только на накоплении. Он говорил мне, что человек, который всю жизнь был простым фабричным рабочим, но ко времени выхода на пенсию владеет маленьким замельным участком, домиком и несколькими фруктовыми деревьями, и может жить на то, что заработал, человек более героический, чем любой генерал. Отец уважал сверхъестественную силу воли, которую демонстрировали в основном бедняки - здоровые исключительные бедняки, которым благодаря энергии и упрямству удалось урвать кусок пирога. У них есть клочок земли, который они имеют право называть своим, есть дом, который они купили за свои жалкие гроши, есть крыша над головой. Отец восхищался этими людьми. Кроме них он никем и ничем не восхищался. 'Он ни на что не годится', - иногда говорил отец и пожимал плечами, если ему рассказывали о судьбе слабого и беззащитного. Уверенность, с которой он произносил это 'ни на что не годится', уже сама по себе была формой презрения. На самом деле я сам - скупец, и всегда им был. Я такой же, как все, кто больше не способен строить и создавать новое, вся его деятельность сводится к тому, чтобы просто сохранять фамильное наследство. Мой отец не был скупцом, он просто уважал деньги: он их зарабатывал, накапливал, а потом, в надлежащее время, спокойно тратил, абсолютно уверенный в правоте своих суждений.
Однажды я видел, как отец выписал чек на миллион, поставил свою подпись так уверенно, словно это были не более чем чаевые официанту. А когда фабрика сгорела и страховая компания отказалась платить, потому что пожар произошел из-за небрежности, отец решил ее восстановить. Он мог просто ее бросить и разделить прибыль, а потом с комфортом жить на проценты. Он уже был не молод, за шестьдесят. У него было много оснований не восстанавливать эту фабрику, он прекрасно мог себе позволить ее не восстанавливать, просто гулять, читать книги и осматривать достопримечательности. Но отец ни минуты не раздумывал: он договорился с инвесторами и иностранными инженерами, потом выписал чек и вручил его инженеру, который построил и возглавил новое предприятие. И был прав. Отец умер через два года, но фабрика существует до сих пор, до сих пор эффективна, выполняет полезную работу. Только на это мы можем надеяться в жизни - оставить после себя что-то полезное, что-то, что люди будут ценить.
Да, ты думаешь, что всё это - слабое утешение для строителя и создателя. Знаю, ты думаешь об одиночестве. О глубоком вязком одиночестве, которое входит в состав каждой творческой души, о порождении ограниченной атмосферы, в которой она вынуждена двигаться, о кислороде, которым вынуждена дышать. Ну да. Занятые люди - люди одинокие. Но мы не можем быть полностью уверены, что это одиночество приносит страдания. Я всегда больше страдал от близкого присуствия людей и социального взаимодействия, чем от подлинного одиночества. Бывают времена, когда мы считаем одиночество наказанием: мы - словно дети, которых бросили в темной комнате, пока взрослые болтают и веселяться в соседней. Но в один прекрасный день мы тоже станем взрослыми и поймем, что одиночество - настоящее, полностью осознанное - не наказание, не раненное, болезненное бегство от жизни, не изоляция, а единственный способ существования, действительно подходящий мужчине. И тогда становится легче это пережить. Это - словно дышать чистым горным воздухом.
