Сожаление. Печаль. Боль. Эмоции, от которых мне становится плохо. Эмоции, от
которых я бы хотел избавиться. И каждый день я пытаюсь их вытеснить. Кому вообще,
нужны чувства?
Поезд приезжает в Принстон, и я беру такси.
– Привет, мама, – приветствую ее, когда вхожу в счастливый дом, в котором я
вырос. И снова я ничего не чувствую.
– Привет, – говорит она, сияя и обнимает меня. Я обнимаю ее в ответ.
Отец входит в большой коридор и улыбается. Его фигура сильна, а его темные
волосы отражение моих собственных.
– Привет, пап, – говорю я, отпуская маму.
Приезжать сюда было ошибкой.
Не поймите меня неправильно, я люблю своих родителей. Я очень люблю своих
родителей, но иногда они просто не понимают меня.
Никто не понимает.
– Ну же, присаживайся, – говорит мама. – Ланч скоро будет готов.
Папа ведет меня в гостиную. Естественный свет просачивается через огромное
эркерное окно, и мне нравится веселая атмосфера, которую он создает. Моя мама такая же
солнечная, как и эта комната. Ее личность проступает во всей обстановке комнаты: в
желтой кушетке, стоящей в центре, в ярком разноцветном ковре, покрывающем паркет, в
картинах, бросающихся в глаза из-за ярко-красных и желтых оттенков. И вот стою я,
темное грозовое облако в ее красочном мире.
Папа опускается в большое коричневое кожаное кресло, и мы проводим время за
разговорами о спорте и общением на поверхностные темы, пока нас не прерывает мама:
– Давайте есть, – она улыбается милой улыбкой, которая всегда, когда я был
ребенком, позволяла мне чувствовать себя в безопасности. Ее улыбка всегда заставляла
меня чувствовать себя лучше: когда я испытывал боль от падения с велосипеда или боялся
темноты. Но прямо сейчас, она не оказывает на меня никакого эффекта.
Я следую за отцом в большую кухню. Стеклянные вазы со свежими цветами на
гранитных столешницах, перемежаются с электроприборами из нержавеющей стали.
Теплая и уютная атмосфера – это психологический трюк, который мои родители
стараются применить ко мне всякий раз, когда я прихожу в гости.
– Как к тебе относятся в Университете Нью-Йорка? – спрашивает мой отец,
отставляя стул, стоящий у дубового кухонного стола.
Садясь, я пожимаю плечами. Солнечные лучи проникают сквозь жалюзи на
французских дверях, заставляя меня щуриться.
– Как и всегда.
Конечно же, я не сообщаю своей семье о Марли и о моем сомнительном
притяжении к этой девушке.
– Это выглядит великолепно, мама.
Комнату наполняют приглушенные стуки столовых приборов, звуки поглощаемой
еды и легких шуток, до тех пор, пока мои вкусовые рецепторы не немеют от следующих
слов мамы:
– Я видела Дженнифер, когда она была в гостях у своей семьи. Она говорит, что ты
ей не перезваниваешь, – я прекращаю жевать и смотрю на нее. – Я действительно думаю,
что тебе стоит поговорить с ней, – она кажется нервной, когда эти слова покидают ее губы.
И она должна нервничать.
Мой мозг отключается.
Выражение моего лица становится холодным.
– О’кей, может быть.
На самом деле, я больше никогда не собираюсь звонить ей.
Мы заканчиваем наш ланч, но теперь, он омрачен напряжением, заполняющим
воздух. У моих родителей что-то на уме, но они не решаются спросить.
– Просто скажите это, – наконец говорю я.
Они обмениваются взглядами, и ко мне поворачивается мама.
– Мы просто хотим для тебя всего лучшего, – говорит она, ее карие глаза
наполнены беспокойством. – Мы хотим, чтобы ты был счастлив.
– Я очень счастлив, – лгу я.
Мне не нужно, чтобы мои мамочка и папочка целовали мои бо-бо. Мне никто не
нужен.
Мой отец кашляет, прежде чем заговорить, и вот оно. Я чувствую, как слова
прорезаются сквозь меня, даже прежде чем он начинает их произносить. Всегда одно и то
же.
– Хьюстон? Почему ты не хочешь ей позвонить?
Я закрываю глаза, желая быть в данный момент в тысячах километров отсюда.
– Я не знаю, – мой обычный ответ при отступлении. Стул бьет по стене, когда я
отталкиваюсь от стола. – Мне пора идти.
– Как проходят встречи с психотерапевтом? – спрашивает отец, но я не слушаю, я
уже нацелен на входную дверь. Если понадобится, я дойду пешком до проклятого вокзала.
Побег так близок, но отец хватает меня за руку.
– Тебе нужно решить эту проблему. Ты не можешь продолжать в том же духе.
Я останавливаюсь как вкопанный, и поворачиваюсь к нему лицом.
– Ты издеваешься? Мне не нужно, чтобы ты или кто-либо другой рассказывал, как я
должен со всем справляться. Я в порядке, – говорю я низким голосом.
– Я просто думаю…
Я его прерываю:
– Мне все равно, что ты думаешь. Я в порядке.
Моя мать становится между нами, поглаживая меня по руке и пытается остановить
поток моих слов.
– Хьюстон, все в порядке. Позволь мне отвезти тебя на станцию. Гарольд, просто
оставь это, – умоляет она своего мужа.
– Кэрол, я просто хочу, чтобы он понял, – говорит отец.
Вот оно. Все с ним ясно.
– Понять? Это ты должен понять, – указываю пальцем ему в лицо. – Ты не имеешь
