Тайна усугублялась единственным подтвержденным фактом. В результате тщательных детективных поисков, проведенных АСТРОПОЛом, выяснилась поразительная деталь: покойная «Роза Мак-Магон» на самом деле оказалась Рут Мэйсон, уроженкой Северного Лондона. Она работала в столичной полиции и после многообещающего начала была уволена за националистическую деятельность. Она эмигрировала в Африку – и исчезла. По-видимому, ее вовлекли в какую-то подпольную политическую организацию этого несчастного континента. Время от времени упоминалось имя «Чака», и тут же следовало опровержение со стороны СШЮА. За столом шли бесконечные – и бесплодные – дебаты о том, как все это могло быть связано с Европой, – особенно после того, как Мэгги призналась, что когда-то собиралась написать роман о Чаке – с точки зрения одной из тысячи несчастных жен зулусского деспота. Но чем больше материала о Чаке она собирала, тем отвратительнее казалась сама идея романа. «К тому времени, когда я отказалась от своих планов, – призналась она с иронической улыбкой, – мне стало ясно, как относится к Гитлеру современный немец».
И такие личные откровения становились все более частыми. После ужина одному из пассажиров давали слово, и он мог говорить до тридцати минут. У каждого из них пережитого хватило бы на несколько жизней, некоторые побывали на многих планетах, так что слушать эти беседы после ужина было очень интересно.
Виктор Уиллис, к общему удивлению, оказался наименее интересным рассказчиком. Он честно признался в этом и объяснил почему.
– Я так привык, – сказал он почти, но не совсем, извиняющимся тоном, – выступать перед миллионными аудиториями, что мне трудно найти общий язык с такой маленькой дружеской компанией.
– А с недружеской? – поинтересовался Михайлович, всегда острый на язык. – Это можно устроить.
Эва же, наоборот, оказалась гораздо более интересной собеседницей, чем ожидали многие; правда, ее воспоминания ограничивались исключительно миром развлечений. Особенно увлекательными были рассказы о знаменитых режиссерах, пользовавшихся хорошей – или дурной – репутацией, с которыми ей приходилось работать; Дэвид Гриффин фигурировал в ее воспоминаниях особенно часто.
– Это правда, – спросила Мэгги М., у которой Чака не выходил из головы, – что Гриффин ненавидел женщин?
– Нет, неправда, – тут же ответила Эва. – Дэвид ненавидел лишь актеров. Он считал их лишенными искренности.
Воспоминания Михайловича тоже касались ограниченного круга тем – знаменитых оркестров и балетных трупп, дирижеров и композиторов, а также их окружения. Но он знал так много забавных историй о закулисных интригах и связях, о сорванных назло кому-то премьерах и смертельной вражде между примадоннами, что даже те из его слушателей, кто совсем не интересовался музыкальным миром, отчаянно смеялись, и никто не возражал, когда ему требовалось еще несколько минут, чтобы закончить рассказ. Сухие повествования полковника Гринберга о невероятных приключениях были полной противоположностью. Первая высадка на прохладном – относительно прохладном – Южном полюсе Меркурия так широко освещалась в прессе, что ему трудно было добавить что-то новое. Больше всего присутствующих интересовал вопрос: «Когда намечается следующая высадка?», за которым тут же следовал другой: «А вы хотели бы принять в ней участие?».
– Если меня пригласят, я полечу, разумеется, – ответил Гринберг. – Но мне все-таки кажется, что Меркурий походит на Луну. Вспомните – мы высадились там в 1969 году и не возвращались на нее почти полвека. К тому же Меркурий не кажется мне таким полезным, как Луна, – хотя не исключено, что в будущем положение изменится. На Меркурии нет воды; правда, ее обнаружили, ко всеобщему изумлению, на Луне. Впрочем, скорее не на Луне, а в Луне…
– Хотя посадка на Меркурии привлекала куда больше внимания, я был гораздо полезнее на Луне – там я организовал перевозку льда на мулах из кратера Аристарха.
– На мулах?
– Совершенно верно. До того как построили экваториальную пусковую установку на Луне и начали забрасывать лед прямо на орбиту, нам приходилось возить его из шахт в космопорт Имбриум. Для этого понадобилось проложить дорогу через лавовые потоки и построить мосты через множество пропастей. Мы прозвали ее Ледяной дорогой – всего триста километров, но ее строительство обошлось в несколько жизней…
– Так вот, мулы – это восьмиколесные тракторы с гигантскими шинами и независимой подвеской; каждый из них тащил дюжину прицепов, вмещающих по сотне тонн льда. Приходилось ездить по ночам – тогда не нужно закрывать груз от солнечных лучей.
Мне довелось водить такие поезда несколько раз. На одну поездку уходило шесть часов – в наши намерения не входило побивать рекорды скорости. Затем лед разгружали в огромные герметичные резервуары и ждали рассвета. Как только лед таял, воду перекачивали в топливные баки космических кораблей.
