– Проверять будем? – Лара с сомнением посмотрела на свои руки.
– Щас, проверила. У нас эфир через двадцать минут. А если и правда коротнет? Сурдопереводчик с одной рукой. Ты же с работы вылетишь мигом. И не докажешь ничего.
– Я и так скоро вылечу. – Лариса не сводила взгляда с застывшей на экране ладони. – Вот придумают, как зожи прошить, чтобы они не только приобретенную глухоту и немоту, но и врожденную компенсировали, – и все.
– Пока не придумали. Давай я. Спрячу руку как-нибудь, если что.
Катька зажмурилась, приготовившись к боли, вытянула вперед руку и отогнула средний палец.
Через секунду пальцы разжались, словно Катька уперлась ладонью в стекло.
– Вот ведь ☺…
Лицо вновь скрутило в дежурной улыбке. Катька трясла рукой, подпрыгивая и шипя сквозь оскаленные зубы.
В эфир вышли по графику. Рука слушалась Катьку плохо, но выглядела уже более-менее нормально.
– Здравствуйте, с вами Екатерина Семенова. Коротко о главных новостях этого часа. Звезда новостей Диана Авдеева погибла сегодня в автокатастрофе…
Лариса тщательно проговаривала пальцами каждое слово, доброжелательно улыбаясь внимательному черному глазу камеры. Она старалась не думать о том, что шло сейчас на экранах миллионов телевизоров и мониторов. Она вспоминала, как они с Диной неслись через насквозь пролитую дождем октябрьскую ночь, и город был в огнях, и в каждой капле дрожала своя искра. И Дина всегда справлялась с управлением.
Всегда!
– В память о коллеге мы, сотрудники канала, хотим попрощаться с вами ее коронной фразой: «Улыбнитесь!»
Пожилой мужчина в глубоком кресле перед телевизором вздрогнул. Схватился за пульт. Отмотал ролик на пару секунд назад. Потом еще раз. И еще. Придвинулся вплотную к экрану, на котором беззвучно шевелила губами улыбающаяся девушка из новостей. Он смотрел не на нее, а на миловидную сурдопереводчицу, которая ловко складывала пальцы, переходя с привычного жестуно на дактилирование отдельных букв.
– Что случилось? Что сказали в новостях? – Жена постучала его по плечу. Вопросы сыпались с ее пальцев. В глазах плескалась тревога.
– Марта, – ответил он на жестуно, с трудом справляясь с дрожью в руках. – Она сказала: «☺»…
– Лариса…
– Кто?
– Я, Пал Саныч…
Смотреть в глазок было бесполезно. Сухие глаза, обляпанные солью от высохших искусственных слез, болели, словно в них гулял самум.
Седов открыл дверь, пропуская гостью.
– Вы кто? Извините, не включайте свет. У меня глаза. Терапия…
– Я слышала. Про Екатерину Сергеевну. Мне жаль.
Глухая злость заставила стиснуть челюсти. Он просил немного печали, нормальной людской печали. Он просил немного соленой воды – пережить свое горе. А вместо этого день за днем приходили какие-то жизнерадостные девки, чтобы сказать ему, что им – жаль.
– Вы по какому вопросу? Проходите… Не разувайтесь.
Она разулась, поставила ботинки у самой двери. Повесила куртку в шкаф. На мгновение в зеркале отразилось бледным пятном ее лицо. Странно неподвижное, словно восковая маска. А может, показалось.
Она медленно вышла на свет.
– Лариса? Ивина? Лара, что с тобой…
– А что со мной могло случиться, Пал Саныч? – перебила Лариса, не сводя с него тяжелого взгляда. – Что случается, когда увольняют с волчьим билетом? Административная ответственность. Штраф. Два месяца мела улицу в знак раскаяния, что сказала телезрителям в прайм-тайм: «☺».
Седов вздрогнул от грубого, почти осязаемого в своей бесстыдности слова. На работе он совсем отвык от брани. Да и на улицах – признался он себе – давно не слышал. Но как-то не обращал внимания.
– Вот так, ☺.
На лице Ларисы застыло выражение равнодушной усталости. Губы двигались, словно неживые.
– Как ты…
– Как я ругаюсь? Разнообразно, шеф. И говорить могу, что угодно. У меня свобода слова. Развязаны руки… Смешно.
Это была она, Лариса. Ее черты, которые Седов изучил за годы эфиров. Маленький курносый нос, серые глаза. И в то же время он никак не мог отделаться от ощущения, что кто-то чужой, холодный и злой захотел разыграть его, явившись в маске Ларисы Ивиной.
– Я вырезала зож, – сказала она ровным голосом.
Кровь прилила к лицу, казалось, на щеки и лоб плеснули чем-то горячим.
– Так. Стоп. На кухню.
Седов включил воду. Щелкнул чайником. Шелест и шум скрыли шорох Ларисиных шагов. Она подошла. Позволила коснуться лица. Показала шрам на затылке. Тысячи вопросов просились Седову на язык, мысли смешались, и он сумел выдавить только:
– Как?
– Есть один человек. Гарантий особых не дает. У меня сидел глубоко. Так что, как мы с вами раньше говорили, смайл.
Лариса уперлась указательными пальцами в уголки губ. Улыбка получилась такой страшной, что Седов отвернулся. Налил чаю.
– Я не знаю, Лара… Это очень… Ты зря мне это говоришь. Ты же понимаешь, что я должен буду доложить… ну, куда следует. Это же экстремизм!
– Хотите плакать?
Он хотел. Это было не по-мужски. И не по-людски, не по-человечески было напоминать ему об этом.
