Надя чиркнула лезвием по ладони, пискнула, сжала пальцы в кулак и протянула над чашкой. Когда капли собрались на краю ладони, она промямлила:
— Я отдаю свою кровь. В обмен забираю право отвечать за себя и отделяюсь от мира.
Три капли разбились алой лужей в чашке, и мир снова не обратил внимания. Казалось, для него Нади и не существовало вовсе.
У меня в голове затрещали шестеренки. На краю сознания промелькнула догадка. И с каждой секундой она крепла.
Слова членов Совета вывернулись наизнанку, срослись с догадкой и превратились в твердое убеждение. Все встало на свои места.
— Уйди, — сказала Надя. — Это из-за тебя.
Я покачал головой.
Ответ лежал на поверхности. До ритуала дети принадлежали родителям. Эта женщина держала нас в ежовых рукавицах. Был ли брак Миши обоюдным? Хотела ли Катя детей? И заперся ли Денис в квартире по своей воле?
Я поежился. Впервые в жизни почувствовал себя настолько грязным, будто на меня вылили чан с отбросами. Будто меня кормили мусором всю жизнь: дыхание сквозило вонью, на языке кислила вонь, кожа зудела от вони, а глаза слезились. Даже слово «мерзость» не отражало и малой доли отвращения, что я испытал.
— Что не так? — спросила Надя. Ее голос дрогнул. — Скажи, почему не сработало?
— Ритуал не прошел из-за этой женщины. Она забрала у тебя возможность стать мистиком.
— Мама? Нет, она бы не стала.
— Дети принадлежат родителям. Буквально.
— Чушь… Бессмыслица!
Ради чего эта женщина забрала права у детей, кроме меня? Действительно, бессмыслица.
Я выдохнул с облегчением.
«Хорошо, что Надя останется в стороне», — промелькнула мысль.
— Блядь, — сказала Надя. — Пиздец. Мама выставила меня за дверь! Пиздец же!
— Зато ты в безопасности.
— Ага, но я бессильна!
Она повернулась к окну.
— Ладно! Плевать! Придумаю что-то еще.
Я промолчал.
В алых лучах солнца складки на водолазке и джинсах выглядели как трещины. Надя напоминала хрустальную статую — чуть надавишь и сломается, разлетится на сотни, тысячи, миллионы осколков. Потом и не соберешь.
— Уже вечереет, — сказала Надя, не отрывая глаз от окна. — Ты живешь где-то рядом?
— Да, рядом с СНТ.
— Можешь… Можешь уйти? Поговорим завтра.
— Я…
— Просто оставь меня одну, пожалуйста, — на последнем слове голос истончился до жалобного писка. Она повторила просьбу сдавленным шепотом: — Пожалуйста, Тео.
Грудь сдавили тиски. Хотелось подойти поближе, крепко обнять и сказать, что все в порядке. Но в эту секунду мне показалось: стоит обнять ее, и разобьется отнюдь не она.
Я взял свои вещи со стола и молча вышел из кабинета.
«Наконец-то трудный день подошел к концу», — хотел бы сказать я, но увы.
Привычка, посаженная и пустившая во мне корни, подстрекала заныть, обвинить весь мир и эту женщину в несправедливости. Два года назад я бы так и поступил. Как любил говорить Михаил Сергеевич — сосед по комнате в приюте для обездоленных — взрослого от ребенка отличает то, как он встречает трудности. Там, где ребенок закатит истерику, взрослый остановится и подумает над решением. Если перед ним окажется стена, он найдет веревку и крюк.
До такого «взрослого» мне как до луны, но путь осилит идущий. Я старательно очищал свою речь от нытья. С каждым днем выбивал из-под него землю, сантиметр за сантиметром.
Щелчок. Я устало потянул входную дверь на себя.
Всю дорогу думал о Наде, мысли шли по кругу и повторяли сами себя. Возвращались к ритуалу. К полному провалу. Невозможность Нади стать мистиком щедро вознаградила меня за все страдания. Раз, всего раз в жизни, я поблагодарил эту женщину. Конечно же, шепотом.
Будь сестра на малую долю осторожна, будь она благоразумна, будь она строга к себе и терпелива. Не будь она собой, я бы отправился в ад, чтобы мучить эту женщину, которую Надя звала «мамой», до конца вечности. Но мне повезло.
Я отмахнулся от мыслей и поднял взгляд на квартиру.
Она встретила меня гробовой тишиной. На улице давно стемнело — единственным источником света была одинокая лампа на лестничной клетке. «Стеклянная груша» держалась на тоненьком волоске провода и раз в минуту медленно-медленно меркла и резко зажигалась, как вспышка в старом фотоаппарате. Тусклый свет ложился на порог квартиры, а дальше тянулась тьма. Липкий мрак спускался по стенам и, казалось, подрагивал от вспышек. Лампа ярко моргнула за моей спиной. Темнота на краю отпрыгнула пугливым котенком и через секунду поползла и растянулась на полу вновь. Взад. Вперед. Как приливы и отливы в море. Вид завораживал и отчасти успокаивал.
Я оттягивал, как мог.
Переступил порог, нащупал левой рукой переключатель. Дверь захлопнулась за спиной вместе с бодрым треском ламп в коридоре. Желтый свет залил все свободное пространство. Тьма забилась в углы.