К тете Свете заселились веселой толпой и гостили несколько дней. Брат, дядя Антон, поначалу порывался снять квартиру или гостиницу, но тетка даже слышать об этом не хотела. Дети спали вповалку на брошенных сплошным ковром шубах, старых матрасах и одеялах. Вернее, уже не дети. Лене было двенадцать, двоюродным сестрам и брату, сыну дяди, от шестнадцати до двадцати. Играли всем скопом в дурака, ходили кататься на картонках в ледовый городок на главной площади. Лену неожиданно для нее приняли как свою, не отмахивались от нее, как в шесть лет. И она, взбудораженная отношением на равных и тем, что ее без лишних слов взяли в круг взрослых, как будто подтянулась вверх и повзрослела. Ребятня на ледяной горке казалась именно ребятней, как если бы смотреть на нее сверху вниз.
Повзрослевшей Лене открылось, что некоторые события значили не то, что она раньше о них думала. Денег им с матерью постоянно не хватало, и Лена задавалась вопросом – есть ли необходимость в частых переездах или права была тетка, которая постоянно твердила, как заведенная: оставайся, оставайся, найдем общагу, устроим на работу, Ленку в школу, репетиторов, ей же скоро поступать, поступать, поступать… Мать отмахивалась – в поселке Изотоп, где они тогда жили, школа отличная, многие поступают в вузы Екатеринбурга и Новосибирска, и Ленка учится прилично.
Тетя не спорила, не возражала, как делала еще шесть лет назад, только поджимала губы и кидала взгляды на Лену. Лене казалось, что тетка ее жалеет. Но она всегда принимала в споре сторону матери – в самом деле, в школе им постоянно приводили в пример выпускников, которые поступили туда-то и сюда-то, работают там-то и сям-то, и все отлично устроились в жизни. Тогда неприятие их с мамой жизни только зарождалось, колыхалось темно-серыми волнами глубоко в сознании.
По утрам пили чай в зале за столом-книжкой. Женщины решали, что приготовить на обед и ужин. Мама, находившаяся в состоянии вечной войны с миром, была здесь, в этой квартире и родной семье, на своем месте. Лена видела, как разглаживались ее морщины, как вечно напряженная, недовольная мать становилась спокойной, и сама испытывала невероятное спокойствие.
Дядя Слава уходил на работу, а дяде Антону поручали «увести детей из дому, чтобы они не сходили с ума от безделья». Дядя каждый раз возмущался, но видно было, что возиться с подросшими общими пятью детьми ему нравилось. За неделю они покатались на коньках и на лыжах, сходили на сопку с телевышкой и сфоткались на фоне названия города, погуляли по замерзшему озеру, обошли пешком весь Кокчетав под рассказы дяди – он был инженером-планировщиком и мог рассказать о каждом здании, как оно спланировано и построено. Мама, тетя и жена дяди Антона весело проводили время: лепили пельмени, крутили манты и голубцы. Выпивать начинали с обеда, поэтому, когда «дети» возвращались, были уже добры и веселы. В ледяной городок ходили все вместе вечером, когда включали вечернее освещение. На площади стояло шесть елок: одна громадная – в центре и пять вдвое меньше – вокруг нее. Все были соединены гирляндами между собой, и получался елочный шатер.
В один из вечеров дядя Антон размяк и рассказал, что думает переехать, потому что непонятно, как сейчас жить, а в России, по словам уехавших, гораздо лучше и порядка больше. Дяде было жаль оставлять Караганду, в которой он прожил больше двадцати лет, но все знакомые толковые специалисты поразъехались. Мама фыркнула и сказала: однозначно переезжать. Тетя согласилась.
Тот Новый год был последним, который семья встретила в полном сборе. У Лены осталась фотография застолья тридцать первого декабря 1995-го. Стол, заставленный едой, за столом – нарядная родня: мама с еще не погасшим задором в глазах, тетя Света и жена дяди посередине, по обе стороны от них – дети и ближе к фотоаппарату – дядя Антон и муж тети, дядя Слава, он на фото – размытое привидение, потому что ставил фотоаппарат на автоспуск и не успел сесть. Сама Лена в новом, купленном перед поездкой (чтобы родня не подумала, что мать совсем уж нищенка) красном платье, уже не детском, по-взрослому улыбалась в камеру. Мама тоже в красном платье с декольте, на шею накинута мишура, на фото она дальше всех, и лицо нечеткое, зернами. За всеми – елка под потолок. Дядя вскоре переехал в Новосибирск, потом в Москву. Тетя прожила в Казахстане еще четыре года и переехала в Камышин.
Вернувшись после Нового года домой, Лена в кабинете географии нашла карту и внимательно рассмотрела расстояние до Германии. Германия на старой карте еще была разделена на ГДР и ФРГ. Лена запомнила место – «где-то под Ганновером». В масштабе планеты Костик был от нее не так уж далеко. Лена вспоминала его. Не часто, но все же возвращалась в казахстанское лето с беготней, с войной между домами и мышкой в капюшоне.
В Изотопе школу Лена не закончила. Мама работала секретарем на мясо-молочной базе, база закрылась, и им снова пришлось переехать.
