23 полностью

Итак, номер газеты я смог добыть. Мне даже удалось убить гулу. Но есть несколько непонятных моментов. Когда я нейтрализовал Обухова-Шеста в своей общаге, мама читала по телефону одно стихотворение. Для нейтрализации Сони я прочитал совершенно другое. И первое, и второе подействовали, по крайней мере, гулу во время их чтения перестали на меня нападать. Но остается непонятным, какая между этими двумя стихами связь? И какой смысл было искать этот номер газеты с этим стихом, если можно было бы запомнить, скажем, первое стихотворение, произнесенное мамой? Стоп! У этих стихов есть общее — первое читала мама, второе, предположительно, моя мама написала. Но ведь эти стихи совершенно не похожи на заклинания. Обычное рифмоплетство, не более. И тем не менее, они действуют. Может, все зависит не от самих стихов, а от автора, который их сочинил?

Возле моих ног села Аделаида и стала тихонько скулить.

— Ада, ну заткнись хоть на минуту, — мы как-то быстро сблизились с собакой, хотя еще чуть больше часа назад она кидалась на меня, порываясь прорваться через калитку.

Мама, мама, мама… Откуда она вообще узнала про этих гулу, и самое главное, научилась писать стихи, которые могут противодействовать им? Да, я замечал, что моя мама увлечена гороскопами, картами, гаданиями, но все это не выходило за рамки разумного… Аделаида вдруг резко перестала выть и, подняв уши, повернула голову в сторону двери. Я тоже прислушался. Мне показалось, что тихо скрипнула калитка. Поднявшись с дивана, я от боли тут же плюхнулся обратно. Кто бы там ни был, я убежать не смогу.

— Ада, иди сюда, — я притянул собаку за шею к себе и вместе с ней сполз за спинку дивана, прижавшись к стене комнаты.

— Соня, дура набитая! Ты средь бела дня на дворе тело оставила! — это был сердитый голос Обуховой, которая, судя по одышке, втаскивала убитого Соней старика в дом. — Иди помоги мне!

Но Соня, по известным причинам, помочь Обуховой не могла.

Обухова еще какое-то время кряхтела и ругалась, все время зазывая Соню, пока я не услышал ее сдавленный крик:

— Соня! Сонечка! Девочка моя!

Обухова обнаружила в большой комнате обезглавленное тело гулу и начала причитать, но тут же смолкла. Видимо, догадалась, что убийца ее Сонечки может быть все еще в доме.

— Витя! Витенька! Ты здесь? — как-то сразу Обухова решила, что убить ее «девочку» мог только я. — Ты здесь, маленький?

Обухова заглянула в комнату, в которой я прятался вместе с собакой, и остановилась на пороге, внимательно озираясь вокруг.

У меня учащенно забилось сердце, хотя я и уговаривал себя, что она всего лишь пожилая женщина, а раз я даже с Соней справился, то с этой теткой и подавно получится. Но стало все равно страшно, и я теперь больше всего боялся, чтобы Аделаида не стала лаять. Почему-то чувствовалось, что Обухова сможет справиться с нами обоими.

— Сука! Ублюдок! — Обухова стала грязно ругаться, и у меня отлегло от сердца — судя по всему, она решила, что меня здесь уже нет. — Соня! Сонечка моя! Нет тебя больше, ушла от нас! — Обухова стала плакать, одновременно шурша целлофановыми пакетами, но через несколько минут в доме наступила резкая тишина. Я даже подумал, не учуяла ли она мое присутствие. А через несколько секунд раздался сухой голос Обуховой: — Он был в доме редактора. Сони больше нет — это Лесков. Нам надо спешить.

Я снова услышал целлофановое шуршание, а затем громко хлопнула входная дверь. Обухова вышла из дому.