Аня почувствовала, как что-то внутри неё сжалось, желудок свело.
— Сэр, я… я понимаю, что это… — начала она, но он не дал ей закончить.
— Вы ничего не понимаете, Ковач! — Новак перебил её, его голос был тихим, но смертельно опасным, от него исходил холод. — Бауэр. Он теперь… он наш козёл отпущения. Мы усилим охоту, публично. Он… он будет объявлен международным террористом. А затем… мы его найдём. И уберём. Тихо. Вы понимаете?
Аня кивнула, её горло сжалось. Она понимала, она видела, как Новак переформатирует провал в оружие, как он поворачивает каждое событие в свою пользу. Он использовал Джека как инструмент, и её — чтобы поймать Джека и прикрыть собственные махинации.
Её карьера, её амбиции, её желание превзойти отца и доказать, что её аналитические способности чего-то стоят — всё это разбилось о ледяную реальность. Она была частью этого, частью лжи. Чувство вины, то самое, что она так тщательно запрятала после инцидента с хакерской группой, когда её действия привели к чужим смертям, начало проступать. Безупречность, к которой она так стремилась, теперь казалась запятнанной каждым её решением, каждой её моделью.
— Выполняйте, — отрывисто бросил Новак. Его взгляд был пуст, но требователен. — И без ошибок. Никаких больше аномалий.
Аня вышла из кабинета. Её руки слегка дрожали. В отсеке было почти пусто, раннее утро, редкие коллеги ещё не добрались до своих столов. Тишина, нарушаемая лишь тихим гудением серверов. Она села за свой, почувствовав, как её тело тяжелеет, каждое движение казалось неимоверно тяжёлым.
Вместо того чтобы сразу начать выполнять приказы, она медленно выдвинула скрипнувший ящик стола и достала маленький, потёртый чёрный блокнот без опознавательных знаков. Внутри — только чёрно-белые, хаотичные зарисовки абстрактных фигур, линий, узлов, искажённые, неразборчивые формы, словно тени её собственных мыслей.
Она провела пальцем по толстой бумаге, затем быстро, почти лихорадочно, сделала ещё несколько штрихов, карандаш царапал бумагу. Пыталась выплеснуть своё внутреннее смятение, отчаяние, навязать хоть какой-то порядок хаосу, который она не могла понять. Никто из коллег не видел этого. Это был её иррациональный элемент, её способ не сойти с ума. Она знала, что это ничего не изменит, но это позволяло ей дышать, хотя бы на мгновение.
Бар «Старая Верфь» был погружён в полумрак. Тяжёлый, влажный воздух, смешанный с запахом застоявшегося пива, табака и старой, почти гниющей древесины, проникал в лёгкие и оседал на одежде. На стенах висели выцветшие, пожелтевшие фотографии времён «Солидарности» — молодые, полные надежды лица, которые теперь казались призраками. Рядом с ними — пожелтевшие морские карты, покрытые пятнами от влаги, словно слёзы. Из старого, потрескивающего радио доносилась тихая, меланхоличная польская песня, словно эхо ушедшей эпохи.
Джек вошёл, его тело ныло от боли, каждый шаг отдавался жгучей вспышкой в раненом боку. Он огляделся — народу было немного, всего несколько теней за столами. За барной стойкой стоял Стас, его шрамированные руки медленно, почти ритуально протирали стакан, доводя его до тусклого блеска.
— Так, пан Бауэр… — Стас поднял взгляд, его глаза были усталыми, но цепкими. Он сделал глубокий, медленный выдох, словно отпуская невидимую тяжесть. — …ты опять влип, да? Как старый шрам, никак не скроешь.
Джек подошёл к стойке. Его взгляд постоянно сканировал вход, каждый шорох заставлял напрягаться. Он прислушивался к скрипу пола под ногами других посетителей, к тихому звону бутылок.
— Мне… мне нужна помощь, Стас. Документы. Путь… путь отсюда.
Стас поставил стакан на стойку и постучал по ней костяшками пальцев — тяжёлый, глухой звук.
— Путь? Путей много, Джек. Есть лёгкий. Есть… — он пожал плечами, его лицо было непроницаемо, — …проверенный. Тот, что для тех, кто понимает. Не за деньги. За… — он сделал паузу, склоняя голову, его взгляд стал серьёзным, почти пронзительным, — …за дело. Ты готов?
Джек посмотрел на него. В глазах Стаса он видел не просто усталость, а глубокое, запрятанное разочарование, точно такое же, какое он чувствовал сам. Цинизм, но под ним — что-то ещё, старая, неугасимая искра.
— Я… я готов на всё, — голос Джека был низким, в нём проснулась стальная решимость, заглушающая боль. Он слышал тяжёлый, медленный пульс собственного сердца.
Стас кивнул без слов. Он взял две стопки, наполнил их дешёвой, мутной водкой, от запаха которой перехватило дыхание.
— Ну, тогда… за дело, — он поднял свою стопку, его голос стал чуть громче, почти с вызовом, обращённым к невидимому врагу. — И за то, чтобы старые псы… показали этим молодым, кто тут хозяин. Выпьем. Жизнь – дерьмо, пан Бауэр. Но иногда… иногда можно и побороться.
Они выпили. Водка обожгла горло Джека, опалила изнутри, но не заглушила боль.