«У меня стояк, об который ты колено сломаешь, если навстречу дёрнешься. И не начни я себе ладони жечь, то засосал бы твой рот в этом «г-лифте», вызывая твой шок и призывая всех своих демонов, моя родная…».
Память до конца не сотрёшь, он это быстро понял. Не тогда даже, когда она стала рассказывать про кино всё то, что говорила прежде. И не тогда, когда на экране мелькнула копия Школы ангелов и демонов, построенная одним из тех Бессмертных, кого однажды, прямо как Уокер, сослали на Землю, не способные подчистить воспоминания полностью. Люцифер раньше это понял, сидя у бабки на диване рядом с Викторией, и слыша, как она насвистывает себе под нос мелодию разбитного, кабацкого клавесина. Он им аккомпанировал в столичной таверне три с лишним года назад.
«И вы… мне нужны, непризнанный гений рисования».
«Обхохочешься, да? Мы с тобой теперь ровесники. Тебе почти двадцать восемь лет, а мне всё ещё двадцать восемь по земным меркам лет. Смейся, бля. Ты фантастически красивая. Слишком хороша для Непризнанной. Даже больше, чем прежде, но этого — себе не льсти, — я не скажу».
Он не искал встречи. Ни разу за эти годы. Зачем, когда сутулая мразь уведомил всех, что это было решением Виктории Уокер, которое тот просто исполнил, потому что мог? Ни одному слову, конечно, не поверил и сначала попытался убить новоиспечённого властелина двух полюсов, но знал, что не справится. И Ости с Мими тоже знали, отговорили, сообщив, что жива она, цела и невредима. Спускаться к Вики он себе запретил, потому что иначе убьёт: ну выдержит она один секс с демоном, второй, пятый, пока брызги былой энергии не растаят в ней окончательно, и тогда её просто не станет.
«Я — человек, который завтра в полдень улетит обратно».
«А не захочу, водоворот сам затянет, требуя сменить личность. Чёртово правило двадцати четырёх часов! И всё, что я знаю, это то, что новое «лицо» будет мужским, а глаза останутся красными. Остаётся верить, что божий промысел не подкинет облик ребёнка. Представлять, как я имею тебя, когда в витринах и зеркалах отражается пацан лет десяти, полное дерьмище даже для сына Сатаны».
Люций не может её вернуть — в этом и проблема. Он даже просто убить её не может, потому что это нарушит Закон Равновесия, а ещё не даст никакой гарантии, что Уокер окажется на лобном месте, среди плавающих островов, иначе давно преступил бы любой закон.
«У нас свадьба через месяц».
«Нет».
От мысли о другом мужчине корёжит и тошнит пуще прежнего. Понятно, что она не записывалась в церковные послушницы, не помня ничего конкретного, но ревность этим не усмирить. Хотя прав на такое чувство у него нет. Сын Сатаны, к примеру, всё помнил, но хватило-то на год, пока не оказался в постели Ости, которая то ли верила во что-то, то ли возложила на себя миссию доброй самаритянки, готовой заботиться о его взрывающихся яйцах. Люцифер хотя бы честен был, отрезав «Я люблю её и понятия не имею, когда это закончится и закончится ли». «Я знаю, — закрыла вопрос демоница, — люби кого хочешь, спи со мной. Это по дружбе и от безысходности: мы оба демоны и оба хотим секса, тебе нужен ясный мозг, мне нужна иллюзия, что ты можешь быть моим, а ещё мы из тех любовников, кому всегда было неплохо вместе».
«Леонард».
«Если вдуматься, Уокер, совпадает даже число букв».
Какая-то детская выходка с его стороны. Даже скажи он имя, а она — его повтори, ничего не изменится. Но Люцию до наивного хочется верить, что Непризнанная — его персональный экзорцист: сможет угадать, значит уверует.
«Ну наконец-то! Они аварийное открытие дёрнули!».
«Мимо, глупая Непризнанная! Ты целилась, но промазала. Двери распахнул я. И если присмотреться к металлу, от энергии там остались вмятины. Но тут либо двери распахнуть, либо твой плащ…».
Думать про плащ было опрометчиво, под плащом у Вики ноги, и те Люцифер уже мысленно раздвинул, вгоняя в горячее, податливое, истекающее смазкой тело член на всю длину. Так, как она любила. Так, как ей всегда нравилось. Когда её распахнутый рот, лишённый звука, был красноречивее любых стонов.
Он опустил руку на плоть, ощущая пульсацию — если он не кончит, Уокер станет жертвой насилия со стороны старого хрыча под псевдонимом «Леонард Смит», потому что главное осталось незыблемым: «Я теряю от тебя голову, Непризнанная».
Уокер читала, что на сон люди тратят целых двадцать два года своей жизни, и мысль ей не понравилась. Можно сказать, что смитовское предложение «не спать» попало в яблочко, устраивая по всем статьям, потому что от снов всё равно никакого прока.
Здесь, в Детройте, пропитанном серостью, сны стали яркими до неприличия, и по утрам Уокер вставала разбитой, словно не ложилась. А после такого, пусть и мутного «кино», унылый пейзаж за окнами казался слабым мотиватором двигать на работу.
— Самое то, чтобы ловить маньяков! — Агент переоделся и стал выглядеть моложе. Значительно моложе. Теперь на нём были чёрные джинсы, такой же чёрный бадлон и решительная в своей черноте кожанка.
— Уверен, они не устоят в битве с моим воротничком.
