Также разведка, и тут обошлось не без помощи Сакари, выяснила, что всё управление будет сосредоточено в бывшем метро Хельсинки, там где Андрей бывал, а для Сакари там всё знакомо как собственные пять пальцев, этот момент никак не учитывается, нейросеть предлагает просто уничтожать силы и промышленность противника, пока они не потеряют способность сопротивляться. Сакари не был знаком с планом так же досконально как Андрей, так как от него скрывались многие моменты, но и он считал как минимум странным, что вообще никак не предлагается продвигаться к Хельсинки, захват которых, грубо говоря, с одной кнопки позволит отключить все дроны Дойтеров. Это и составляло теперь основную тему разговоров с Андреем, а через два месяца обоим, на собрании с генералами и сами Шари, им нужно будет отчитаться обо всём, что они изучили, поняли и какие сделали выводы.
В день когда нужно было отчитываться о проделанной работе, Андрей прибыл без опозданий, даже сильно заранее, хотел переговорить с Сакари, но тот зашёл в просторный кабинет за несколько секунд до начала. Собрание проходило в подземных помещениях, которые тянулись вниз как минимум на десять этажей, по крайней мере до такого уровня спускался лифт без кнопок, на котором цифры писалась в командную строку, поэтому, теоретически там и сто этажей могло бы поместиться. После не особенно содержательных докладов генералов разных родов войск своё слово должен быть сказать Андрей, неминуемо очередь до него конечно же дошла, он заранее попросил организовать для него большую карту на которой собирался озвучить, где, по его мнению, нейросеть ошиблась.
— Во-первых, — начал Андрей свой рассказ после некоторого обязательного и формального вступления, — я не заметил, что нейросеть учитывает наличие обширной сети ПВО у противника, допустим самолёты преодолевают воду и могут атаковать военные объекты в Греции, уничтожить живую силу и создать задел для высадки десанта. Если предположить, что они вылетят сразу там, где ПВО Дойтеров не сможет их атаковать из-за близости, то их обязательно атакует вторая линия, если она есть.
— Но у нас есть снимки буквально каждого миллиметра их земли, мы нигде не видим оборудование позиций для ПВО, — говорил, даже немного оправдывающимся тоном, генерал разведки.
— Это если вы исходите из моих знаний, я вот допускаю, что они могут создавать разные системы обороны, только основываясь на моих знаниях, комбинируя разное, не обязательно там будут те вооружения, которые я видел в той своей жизни. Почему исключается возможность чего-то нового или нетипичного?
— Но и о подобном у нас нет разведывательных данных, мы же знаем о каждой единице техники, что они производят.
— Почему вы не допускаете, что вам просто скармливают нужную или некритичную информацию, чтобы вы не рыли дальше? — весьма вежливо спросил Андрей.
— У нас нет поводов сомневаться в наших агентах, — это уже заявил Шари.
— То есть двойной агентуры не бывает? То есть ваших агентов не могли раскрыть и теперь использовать, чтобы давать вам нужную картину?
— Это люди из самых высоких семей, которые не в первом поколении находятся там, но очень тонкой, незаметной ниточкой сохранили связь с нами. Когда я говорю не про первое поколение, я имею в виду, что они покинули эти территории пару сотен лет назад.
— Не вижу проблемы, что и там учтут их этничность.
— По этничности они обладатели старых европейских фамилий, белой кожи, капитала в тех банках и многолетней работы на пользу рода Дойтеров.
— Так зачем они помогают вам? — самую малость раздражался Андрей.
— Потому что не считают, что получают соразмерно своему вкладу и есть те, кто будет ценить их работу больше, особенно когда что-то начинает играть в крови, как если находясь десяток лет в другой культуре где-то издалека слышишь родную музыку из детства, напрягаешь слух, а она исчезает и не понятно, реально ли это звучало или тебе показалось.
— А вы жили в другой культуре? — спросил Андрей вспомнив разговор на берегу, где Шари заявил, что любой воин должен считать себя мертвецом, что и разозлило и позабавило самого Андрея, может и здесь так: пафос и только.
— Конечно, мы с Залией обучались с самого детства в землях Дойтеров, потом в Стелларисе и только в двадцать один год, то есть двенадцать лет назад, вернулись сюда. И похожий случай у меня был в Гамбурге, куда мы приехали с начала, в шесть лет, и вот пробыли мы там всего лишь год, но мне казалось что десять как минимум и я тоже услышал родные звуки, а из-за них будто почувствовал вкус родной еды, хотя ей даже не пахло, но это длилось долю секунды.
Шари снова был сама вежливость. А Андрей не знал как после этого откровения перейти к делу, но как мог улыбнулся, кивнул, поднял ладонь, которой как-то очень застенчиво, видимо намекал на то, что ему нужно внимание для другого.