2666 полностью

Тем вечером после пресс-конференции Серхио Гонсалес позвонил на номер, который ему оставила адвокат. Ему ответил Хаас. От неожиданности журналист не нашелся с ответом. Ну? — услышал он голос Ха­аса. У вас — телефон, проговорил Серхио Гонсалес. С кем я разговариваю? — спросил Хаас. Я один из журналистов, с которыми вы сегодня говорили. Из столицы,— уточнил Хаас. Да. А с кем вы думали поговорить? — спросил Хаас. С вашим адвокатом, признался Серхио. Ах вот оно что, отозвался Хаас. Некоторое время оба молчали. А знаете, я вам сейчас кое-что расскажу, сказал Хаас. Здесь, в тюрьме, в первые дни я боялся. Думал, другие заключенные увидят меня и бросятся мстить за этих бедных девочек. Для меня находиться в тюрьме было то же самое, что оказаться одному днем в полдень субботы в одном из этих районов — Кино, Сан-Дамиан, Лас-Флорес. Меня бы там линчевали. Кожу содрали живьем. Понимаете? Толпа, которая сначала оплюет, потом забьет ногами, а потом и кожу снимет. А я ничего даже сказать не смогу. А потом я вдруг понял — в тюрьме с меня никто не собирается снимать кожу. Во всяком случае, за то, в чем меня обвиняли. Интересно, почему бы это? — спросил я себя. Эти мужики что, такие бесчувственные, что на убийства им плевать? Нет. Здесь, кто-то в большей степени, а кто-то в меньшей, все очень чувствительны к тому, что происходит на воле, к тому, что можно назвать пульсом города. Что же происходит тогда? Я спросил у одного заключенного. Спросил, что он думает по поводу мертвых женщин, мертвых девочек. Тот посмотрел на меня и сказал: они же шлюхи. То есть они заслужили смерть? — спросил я. Нет, ответил заключенный. Они заслужили, чтобы их оттрахали столько раз, сколько захочет мужчина, но не смерть. Тогда я его спросил, считает ли он, что это я их убил, и козел этот сказал: нет, нет, ты точно их не убивал, гринго, словно бы я — какой-то ебаный гринго, нет, может, конечно, я в глубине души и гринго, но его во мне становится все меньше и меньше. Что вы хотите этим сказать? — спросил Серхио Гонсалес. Что в тюрьме знают: я невиновен. А откуда им это знать? — сам себя спросил Хаас. Узнать это уже не было так просто. Это как шум, который слышишь во сне. А сон — как всякий сон в закрытом пространстве,— он заразен. Приснилось одному — а потом глядь, а он уже половине заключенных снится. Но шумок, который кто-то слышал, это не сон, это самая что ни на есть реальность. Шум — он из другого порядка вещей. Вы меня понимаете? Кто-то, а потом все слышали шум во сне, но шум-то — он не из сна, он из реальности, он реален. Вы меня понимаете? Это ясно для вас, сеньор журналист? Думаю, да, ответил Серхио Гонсалес. Думаю, я начинаю понимать вас. Да, да, правда? — усмехнулся Хаас. Вы хотите сказать, в тюрьме кто-то должным образом информирован, что вы не могли совершить эти убийства, сказал Серхио. Точно, отозвался Хаас. А вы знаете, кто это? У меня есть свои предположения, сказал Хаас, но мне нужно время,— что в моем случае это прямо парадоксально, вам не кажется? Почему? — спросил Серхио. Потому что здесь у меня чего-чего, а времени навалом. Но мне нужно еще больше времени, намного больше. Потом Серхио хотел спросить Хааса насчет его признания, про дату суда, про то, как с ним обращались полицейские, но тот сказал: об этом мы поговорим в другой раз.

Тем же вечером судебный полицейский Хосе Маркес по секрету рассказал судебному полицейскому Хуану де Дьос Мартинесу содержание беседы, которую нечаянно подслушал в одной из комнат полицейского участка Санта-Тереса. Разговаривали Педро Негрете, судейский Ортис Ребольедо, судейский Анхель Фернандес и телохранитель Негрете, Эпифанио Галиндо (хотя, по правде говоря, Эпифанио за время беседы ни разу не открыл рта). Беседовали о пресс-конференции, которую устроил подозреваемый Клаус Хаас. Ортис Ребольедо говорил, что во всем виноват мэр. Хаас точно закинул ему денежек. Анхель Фернандес был с ним согласен. Педро Негрете сказал, что, возможно, тут еще кто-то замешан. Замешан тот, кто мог склонить волю мэра в нужную сторону. И вот тогда всплыло имя Энрике Эрнандеса. Я думаю, это Энрикито убедил мэра, сказал Негрете. Вполне возможно, ответил Ортис Ребольедо. Сраный сучий сын, сказал Анхель Фернандес. На этом беседа и завершилась. Потом Хосе Маркес зашел в комнату, где все сидели, поздоровался, хотел сесть, но Ортис Ребольедо жестом показал: типа, вали отсюда, а когда тот ушел, Ортис Ребольедо самолично закрыл дверь на замок, чтобы их больше никто не потревожил.