А что делать? Патриарх очень просил приехать, помолиться, все же почти четверть века прошло с момента коронации Алексея Алексеевича. Вот и отслужить бы молебен во здравие, чтобы еще столько же ему править, да так же успешно, чтобы Русь новыми землями прирастала, ширилась...
Все-таки крупнейший монастырь на всей Руси, надобно уважить...
Алексей пожал плечами и согласился. Почему бы нет? Отец, вон, то в один монастырь ездил, то в другой, богомолен и праведен был, а ему все недосуг. Правда и то, что при отце страна из бунтов да изматывающих войн не вылезала, а при нем если что и случается, так Руси от того не слишком тяжко. Потому и некогда ему лбом в храме полы протирать. У Бога кроме его рук - других нету. Никто за Алексея не сделает, что должно.
И разумеется, ехать на богомолье надо было с семьей. А поскольку царевич с супругой были в отъезде, да и вообще Кремль резко опустел после того, как всех старших Романовых повыдавали замуж и переженили, Алексей подумал - и пригласил с собой на богомолье и ближайших друзей.
Князей Морозовых.
Да, теперь уже князей.
С год тому назад он все-таки заставил Ивана принять княжеский титул. Чай, правая рука царская, на царской сестре женат, а все еще простой боярин?
Несолидно!
Иван отмахивался, но потом-таки согласился. Князь... ну, пусть будет князь. Главное, что друг, а остальное не так важно.
Софья подумывала остаться в Кремле, но Алексей все же вытащил ее в поездку.
В этот раз выезд был организован по всем правилам. Кони в попонах, бояре в высоких шапках и парчовых кафтанах, стрельцы... процессия медленно двигалась по улицам Москвы.
Убийца ждал своего момента.
У него будет несколько возможностей выстрелить и уйти, может быть - на пути туда, может - обратно. А может, и когда Алексей Алексеевич куда-нибудь поедет. Но в том и беда, что ездит он по своему желанию, так его, почитай, год дожидаться можно. А вот эта поездка запланирована чуть ли не за полгода, грех не воспользоваться.
Убийца ждал. Выцеливал белый кафтан государя в мельтешении людей, лошадей, карет... и только когда почуял, что пуля полетит точно в цель, спустил курок.
Вот оно...
В шуме и гаме выстрела сначала и не услышали.
Лежать бы Алексею Алексеевичу на мостовой, но буквально за пару секунд до этого...
- Вань, а хорошо бы каменную Москву отстроить?
- Что?
Отвлекся Иван Морозов, задумался о своем, глядя на жену. Словно и не прожили они вместе эти годы - все так же она была для него хороша и любима. И ехала чуть позади, сидя в легкой открытой карете.
- Да, государь?
И чуть тронул коня, двигаясь вперед.
Вот этого 'чуть' и хватило, чтобы оказаться на линии выстрела. Сначала никто и не понял, почему князь Морозов оседает, запрокидываясь назад.
Алексей бросил поводья, слетая с коня, подхватывая друга, и понимая, что на его ладонях - кровь!? То есть... покушение!?
Кто-то вскрикнул, стрельцы кинулись на шум, поднялась суматоха... ловили убийцу, загомонили люди, но все перекрыл безумный женский крик.
И на московской площади воцарилась тишина.
Люди молчали, и в полной тишине царевна Софья упала на колени перед своим мужем.
В груди князя Морозова алым зияла рана, лилась кровь, и царевна, стоя на коленях, зажимала е, а руки были в крови, и платье...
Синие глаза Ивана гасли, он попытался что-то сказать, но уже не смог.
Только смотрел до последней секунды на жену. Смотрел, жалея, что не сможет пройти с ней до глубокой старости, потому что любит и не хочет оставлять ее одну. И видел в ее глазах то, что знал всегда.
Любовь.
Искреннюю, сильную и безудержную.
Не ту, о которой пишут поэты и поют менестрели. А другую.
Когда человек - часть тебя. Души. Разума, сил, воли - и когда его забирают, остается пустота. А если ее слишком много - человек просто тонет в ней и тоже исчезает. Нельзя же жить в пустоте...
И сейчас эта пустота отражалась на лице проклятой царевны. А окружающие молчали - и было в молчании этом понимание. В единый миг она стала своей. Стала близка и понятна людям, стала родной, страдающей... поздно!
Для нее все было поздно.
Это Алексей Алексеевич распоряжался стражей, это по его указаниям ловили убийцу, а царевна все так же стояла на коленях возле мертвого мужа - и никто не смел прикоснуться даже к краешку ее одежды. Настолько кощунственным казалось людям вторгнуться в это тяжелое, неизбывное горе.
Прервал его только Алексей Алексеевич.
- Сонечка... вставай, сестренка.
Царевна чуть качнула головой.
- Нельзя, чтобы Ваня, здесь, вот так... его надо домой. И тебе надо к детям.
- Нет... нет...
Но к чему относилось это 'нет', Алексей разбираться не стал. Мягко поднял сестру с колен - и та остановившимися глазами смотрела, как Ивана перекладывают на носилки, как несут во дворец, словно живого - не закрывая лица, на это хватило ума, как намокает алым покрывало на его груди...
На белом кровь - алая...
Только когда увели царевну, народ позволил себе... шевельнуться. Иначе и не скажешь.
- Горе-то какое...
- Бедненькая...
