Наблюдая за Эммой, я невольно размышлял о том, могла ли карьера в психиатрии приносить ту же степень удовлетворения, какую получали доктора других направлений. Конечно, если бы Эмма решила стать хирургом, то она бы могла видеть смерть пациентов на операционном столе, а это, как ни крути, тяжелое зрелище даже для самого опытного профессионала. Хотя тут можно поспорить, что было хуже, потому что мы, психи, в любой момент могли покончить жизнь самоубийством. Кроме того, доктор, нормальный доктор для нормальных людей, мог наложить гипс на сломанную ногу и, спустя время, снять его и провозгласить пациента излеченным. Сколько раз за свою карьеру Эмма смогла посмотреть на одного из своих подопечных и решительно заявить, что его расстройства остались в прошлом?
Лара больше не произнесла ни слова, и мы приступили к упражнениям. На самом деле, это было всего одно упражнение, которое, в общем, заключалось в том, что мы должны были собраться в группы из трех человек и поочередно передавать друг другу небольшой мягкий шар зеленого цвета. При этом мы должны были делиться с остальными сначала своими страхами, а потом своими желаниями, а, точнее, желаниями, связанными с нашим пребыванием в Тихой Долине, в клинике, в которой мы находились по большей части добровольно, но это правило распространялось не на всех.
Учитывая стоимость пребывания на этом «курорте», подобный отдых могли себе позволить далеко немногие. Большинство пациентов, как и я, по крайней мере по моим предположениям, были здесь по воле матерей, мужей, дочерей и прочих членов семьи, обладающих солидным банковским счетом и свято верящих в то, что с «нашей сломанной ноги» однажды можно будет снять гипс. В данном случае нога не была лишь частью тела, все мы были ногой, ногой своей семьи, которая пока что была слишком дорога для того, чтобы ее ампутировать. В то же время мы приносили слишком большие неудобства для того, чтобы держать нас рядом, что уж и говорить о том, чтобы хвастаться нами обществу.
Людьми, оказавшимися в моей группе после тщательного разделения Эммы, были двое мужчин, оба, по моим предположениям, значительно старше меня. В суматохе, которая заполнила комнату, в которой еще минуту назад можно было услышать скрип пластиковых стульев и капли дождя, робко бьющиеся о стекла запотевших окон, я не смог расслышать их имен, но и не стал переспрашивать. Возможно, мне было неловко, а, может, попросту не было до них дела. Для себя я назвал их «Высокий мужчина с седыми усами» и «Низкий мужчина с залысиной», и я бы не удивился, если бы и они, в свою очередь, наградили меня каким-нибудь незамысловатым прозвищем, отвечающим моему внешнему виду. Я мог лишь догадываться, каким бы оно могло быть. Я выглядел настолько неприметно, что мне бы было трудно подобрать кличку исходя из внешности. Стандартный средний рост, телосложение, которое нельзя было назвать ни худощавым, ни полным, черты лица, не отпугивающие уродливостью, но и не манящие особой привлекательностью, – таковы были мои основные характеристики. Я был самого что ни на есть ординарного вида, и ничуть не расстраивался по этому поводу. Хотя, возможно, я недооценивал силу их воображения.
Следующие пятнадцать минут мы занимались тем, что поочередно передавали друг другу шар, следуя инструкциям Эммы, которая неспешно прохаживалась по комнате, ненадолго останавливаясь у каждой группы и слушая, как мы рассказывали друг другу о наших страхах и надеждах на исцеление. Хотя «исцеление», скорее всего, не было правильным словом, потому что оно не входило в словарь Тихой Долины. Еще при первой консультации неделю назад доктор Варна сообщил мне и моей семье, сопровождающей меня во время нашей небольшой экскурсии, что исцеление было ложным концептом, когда речь заходила о психических расстройствах. Данное слово вселяло ложную надежду на то, что в один день болезнь могла испариться, как будто ее никогда и не было, но в реальности этот сценарий был сродни научной фантастике.
