Среди лесов и холодных ручьёв, что бежали с гор, затерялась горстка деревушек, соединённых между собой пустующими трактами. Мало кто любил тут путешествовать, мало кому приходило в голову разводить торговлю. Да и чем торговать-то? У всех одно и то же — пряжа из козьей шерсти, шкурки мелкого пушного зверя, ягоды лесные и орехи.
Народ тут жил в основном нелюдимый, в душу друг другу никто не лез, новостей и слухов не любили. Домики стояли уединённо, так что соседа с окраины деревенской можно было и неделю не увидеть. Потому никто и не заметил, что Малеска начала полнеть. Не обратили они внимания — или тут уж виду не подали — что однажды ночью разорвал дремотную тишину, нависшую над деревней, крик младенца. Не спросил никто, зачем Малеска ходила в лес под вечер, почему шла с корзиной, а вернулась без неё.
И если кто что-то и знал, предпочёл молчать.
Так уж заведено было в тех краях.
***
У ручья, на мшистом берегу стояла корзинка с младенцем. Любопытный мальчишка рассматривал всё вокруг, пусть зрение пока его подводило. Цветные пятна да дуновение ветра, вот и всё, что он видел и ощущал. Однако характер в ребёнке прорастал удивительный — нипочём ему было то, что мать куда-то исчезла, лежал он и гукал, нисколько не беспокоясь, ничего не пугаясь.
Эри долго наблюдала за ним, то прижимаясь к камню, то оглаживая мох пальцами, то кусая себя за губу. Зелёные глаза вспыхивали по-волчьи, но скоро резко теплели, и Эри опять пританцовывала, подавалась вперёд, а затем резко отодвигалась.
— Что выглядываешь? — сова Хэлгэл опустилась Эри на плечо. — Детёныш человечий. Вот это радость.
— Не будет поживы, — нахмурилась Эри.
— Так мать его давно вернулась к своим, — Хэлгэл развернула крылья. — Дар это нам.
— Я его первая нашла, — и Эри решилась, рванулась, подхватила корзинку. — Мой! — и ощерилась, демонстрируя совсем не человеческие длинные клыки.
Малыш удивлённо гукнул, но не заплакал, страха в нём совсем не было, и Эри тому так радовалась, точно сама этого младенца и родила.
— Мой, мой! — пошипела она ещё.
Хэлгэл сделала круг над её головой и улетела, оставив Эри наслаждаться маленькой победой.
Очень скоро младенец всё же насупился, и Эри безошибочно угадала, что ему требуется молоко. Молока ей было взять неоткуда, потому она зашептала древние колдовские слова и клыками надорвала кожу руки. Зеленоватая кровь закапала в открытый рот малыша.
Сперва тот не хотел такого лакомства, но колдовство сделало своё дело, и скоро наевшийся мальчишка уснул, для верности сжимая рыжую прядь волос своей новой матери.
— Мой, — удовлетворённо шептала Эри, утаскивая его в нору. — Мой, мой…
***
На крови и колдовстве дитя росло втрое быстрее, впрочем, откуда бы Эри было знать, сколько там гукают в люльках человечьи младенцы. Она заботилась о своём в меру своего же разумения и радовалась, что он мужает, больнее дёргает за волосы, радостно скалит заострившиеся зубы, смотрит на мир не круглыми, а постепенно всё сильнее вытягивающимися зрачками.
Мелькнули зимы и вёсны, и вот уже рядом с Эри стоял крепкий подросток, высматривали они оленя и одинаково взрыкивали — тихо-тихо, прижимаясь крепко к стволам деревьев.
— Мой, — глянула на него Эри, так и прижилось странное имя, — охота плохая.
Охота была плохая уже месяц. Олени чуяли суровую зиму и уходили стадами прочь, но Эри не могла уйти за ними, не умела она. И смеялась ей в лицо Хэлгэл, обещая, что этой зимы ничуть не пережить ни ей, ни подкидышу.
— Плохая, — отозвался он. — Мясо.
Эри мрачно сгорбилась. Ей было уже ясно, что осталась только мелкая дичь, да и та по норкам, не достать.
Внезапно ветер принёс отголосок сладкого дыма.
— Человечье, — опередила Эри. — Нельз-з-зя!
— Еда, — возмутился Мой.
— С-с-с-смерть! — ощерилась Эри и побрела обратно в логово, уверенная, что Мой не ослушается её, скоро вернётся и будет сопеть обиженно, пока не угомонится.
Вот только ничего такого не случилось. Едва Эри скользнула в любимую темноту, как стало ясно — Мой к ней и не собирался. Остался там, на холоде.
Сначала рванувшись назад, Эри всё же вернулась и улеглась клубком на подстилке из сухих листьев и шкурок их прежней добычи. Мой должен был повзрослеть, и она не имела права его останавливать. Тихонько поскулив от огорчения — детёныш ей нравился больше — Эри уснула, чтобы хотя бы так усмирить голод.
***
Мой выбрался к деревне через несколько часов. Частокол не был ему преградой, и вскоре он замер в густом кустарнике у одного из домиков, наслаждаясь льющимися со всех сторон ароматами тепла и пищи. Люди — и те пахли сладко и пряно, так и хотелось разорвать им глотку.
Только что-то глубоко внутри мешало, какой-то странный комок бился в груди. Мой едва не собрался выцарапать его оттуда, но вовремя сообразил, что только боль себе причинит. Да и не дотащить до логова такую тушу, нужно что-то мелкое…
Он крадучись подобрался к амбару и, скользнув туда, напустил на животных колдовства. Лесные бы всё равно сопротивлялись, но тут Мой обнаружил, что эти смотрят пустыми глазами, готовые подставить шею его острым зубам.
