В доме повсюду горели свечи, на каминной полке стояла аромалампа, откуда растекался мягкий запах лаванды, смешанной с жасмином. Сумерки, расползшиеся по углам, дрожали и танцевали. Я же стоял в центре всего этого, закрыв глаза. Мне чудилась музыка, которая сметала всякую плавность, вносила только беспокойство, но я никак не мог понять, внутри меня она звучала или уже прорвалась наружу.
Чувство тревоги прорастало насквозь, заполняло собой и меня, и гостиную, и каждый уголок дома. Рваный ритм, чуть быстрее, чем удары сердца, скоро раскачал весь мир, рывком перенеся меня из привычной обстановки в иную реальность, изломанную и странную.
Когда я открыл глаза, оказалось, что стою на осколках стекла. Свечи горели и здесь, искрились в белой крошке, в которую превратились окна. За пределами здания плескался океан ночи, где не было ни единой звезды.
Переступив, я вдруг услышал не шорох стекла под подошвой, а устойчивый ритм, ещё мгновение — и он пронзил меня, растёкся по позвоночнику, вырвался из глубин и расплескался. Утонув в нём, я судорожно выдохнул, опасаясь, что воздух стал водой и теперь я непременно захлебнусь.
Но нет, музыка всё так же была неосязаемо-осязаемой.
Я вышел из комнаты, свечи стояли на полу, дрожали, отекали желтоватым воском, обдавали меня неожиданно сильным жаром. Я шёл, чуть пошатываясь, иногда задерживался, опираясь о стенку, а порой ускорял шаг, чтобы тут же сбиться. Мне казалось, что здание мерно качается, что оно дрожит, а звук так и лился отовсюду, кричал, звенел, заливал собой.
Добравшись до лестницы, я двинулся не вниз, а вверх, словно вырвись я на крышу, стало бы легче дышать.
Я не мог даже прислушаться к себе, обрести внутри островок уверенности, взглянуть на стрелку компаса, что должен был бы спасти меня отсюда.
Или мне не требовалось спасения?
На четвёртом по счёту пролёте я оступился и вцепился в перила, загоняя занозу в ладонь. Лестница угрожающе застонала, как будто была не бетонной, а стальной, да ещё и проржавевшей. Она выдержала меня, а я, сжав зубы, ускорил шаг.
Мелодия во мне и музыка внутри переплелись наконец, и я стал лучше ориентироваться в этом месте. Теперь было ясно — меня ждут.
***
Пролётом выше оранжевый свет лился по ступеням подобно воде. Я вступил в него, почти опасаясь расплескать, и не удержался, вошёл на этаж, где на стенах горели не свечи, а настоящие факелы. Столько огня! Но мне он казался влагой, пусть и был обжигающим, как полагается.
Миновав несколько комнат, где свечи мерцали в зеркалах и углы странным образом тонули в тенях, я вышел в зал, пространство которого оказалось настолько большим, что сразу же разрушило в моём сознании образ этого здания.
Здесь музыка была отчётливей, громче, здесь было её сердце. И я прошёл к центру зала, где стояла она — в чёрном и золотом, с кубком в руках, лишь покачиваясь в такт разливающимся, оглушающим, покоряющим ритмам.
— Это ведь не твои цвета, — удивился я, узнавая её по влажно блестящей коже, по непросохшим волосам, по текучести в каждом движении.
Королева чаш повернулась ко мне, лицо её было бледным, только губы выделялись алым.
— И что? — спросила она, усмехаясь. — В этом сне всё смешалось. Признайся, ты тоже любишь тревогу, как я.
— Никто не любит тревогу, — возразил я, но сердце моё билось, тоже подвластное мелодии.
— Вот видишь, — она шагнула ко мне, положила ладони на плечи. — Танцуй.
Раздался звон разбивающегося стекла, я знал, что это лопнули все зеркала, которые прежде я заметил в комнатах.
— Танцуй! — и она уже вела, пришлось подчиниться, встроиться, принять её дыхание, её движения за аксиому.
Мы прошли широким кругом по залу, и свечи разгорелись ярче, а пол — паркетный — словно затянуло мерцающей плёнкой воды.
— Что тут происходит? — спросил я, когда она прогнулась в спине так сильно, что у любой женщины на деле сломался бы позвоночник.
— Разве непонятно? — она захохотала. — Мы танцуем тревогу.
— Зачем?
— А так ли нужна причина?..
Пока она вела, пока я только подчинялся её прихотям, тревога только разрасталась бы, и самым плохим было то, что я и сам не видел необходимости остановиться, не находил желания перечить.
Свет взметнулся бликами, смешиваясь с темнотой, теперь уже не свечи — что-то иное сверкало, сияло, переливалось вокруг нас. Не было воздуха или пола, мы тонули или танцевали, погружаясь на дно.
Исчезло и здание, только музыка, ставшая океаном, заменила собой всё сразу.
— Танцуй, — снова шепнула она.
***
Закашлявшись, я поднял голову. Сидеть на холодном и влажном песке было неприятно, но я настолько промок, что уже не видел необходимости искать иное место. Королевы чаш рядом не было, только океан, простиравшейся до зазолотившегося перед рассветом горизонта, да побережье — песок, выбеленные солнцем останки кораблей, скалы чуть поодаль. Музыка всё ещё жила во мне, но море шуршало тихо, и ничто больше не нарушало покой.
