— Сегодня будет слушаться дело татей, сжегших харчевню на Мощенном тракте, и погубившим при этом шестьдесят человеческих душ. — Произнес он громким, но монотонным, механическим голосом, и вновь поднял руку призывая к тишине взорвавшуюся криками толпу. — О их злодеянии я услышал от вполне заслуженного человека, не верить которому у меня нет причин. Но так как имя его я назвать не могу, и свидетелем он так же являться в таком случае не может, то ради торжества справедливости я спрашиваю вас, жители Уйшгорода: «Есть ли среди вас видоки этого преступления?» — Он замолчал и обвел взглядом застывшую в молчаливом ожидании толпу. — Я жду.
— Как не быть, конечно, есть. — Раздался скрипучий насмешливый голос. — Все как на духу расскажу.
У Федора и его друзей отлегло от сердца: «Вот оно. Сейчас все разрешиться. Нашелся тот, кто все видел и донесет до князя всю правду.» — Он даже улыбнулся в предвкушении того, чего так ожидали услышать все присутствующее жители города — истину.
Небольшого ростика, с длинной перепутанной с колючками лопуха и другого лесного мусора бородой, дедок, пробирался через толпу, увлеченно распихивая и обругивая нерасторопных, не успевших отодвинуться при его приближении жителей, локтями. Одетый в короткую, до середины бедра, покрытую разноцветными заплатками, холщевую рубаху, без штанов, обутый в потрепанные лапти на голую ногу, он уверенно двигался в сторону князя, что-то бормоча себе под крючковатый, как у совы, нос. Огромная шляпа, как блин, желтого цвета, надвинутая на лоб, почти до бровей, потрепанным краем, скрывала глаза. Двигался он какой-то нервной походкой, постоянно подпрыгивая, словно его кто-то пинал сзади.
Он поклонился князю на столько низко, что выставил на обозрение, взорвавшейся хохотом толпе, тощую голую задницу, показавшуюся из-под задранной рубахи. Словно не замечая этого, он развернулся, и поклонился уже толпе, показав свои чресла уже властителю города. Тот не заметил или стерпел подобное оскорбление, что было недопустимо, и только что хохотавшая над проказой деда толпа, задохнулась возмущенным криком. Словно не замечая всего этого видок заговорил:
— Видел я этих татей вот как вас сейчас вижу. — Он замолчал, зашевелив губами, словно пробуя на вкус слова, которые сейчас будет говорить. — Рыбак я тамошний, Фяфан, значится. Наблюдал все собственными глазами. — Он потыкал двумя раздвинутыми пальцами себе под шляпу, словно показывая, чем именно он все это видел. — Рыбку я ловил в речке, ерши у нас дюже жирные. Приехали эти. — Он ткнул пальцем в Федора. — И давай местных крестьян в харчевню зазывать. Мол, поить всех будут сегодня по поводу хорошего настроения и разгулявшейся от меда души. Я тоже было угощаться кинулся, но тут такой, значит клев начался, что ну никак не оторваться. Спасла значится меня рыбка от лютой смерти. — Он всхлипнул противным голосом. — А наши-то, наши, все как один медку на дармовщинку… — Он зарыдал в голос, брызгая из-под шапки слезами. — Сгорели души неприкаянные. До сих пор их крик жалостливый в ушах стоит. — Он сел прямо на песок и взвыл, раскачиваясь из стороны в сторону. — Что же это такое деетсяааа…
— Князь сурово осмотрел притихшую толпу и вынес вердикт. Виновны!
Их уводили под крик толпы.
Как всё-таки подвержен человек влиянию противоречащей здравому смыслу лжи. Даже совсем недавно, прославляемые герои, могут оказаться в глазах толпы убийцами и поддонками, и для этого надо всего лишь оболгать, и сделать это можно очень, даже, просто, надо лишь честно смотря в глаза сказать: «Я все видел сам», даже доказательств не надо. И вот уже общество ненавидит того, кого совсем недавно носило на руках, о ком слагало легенды.
Какой-то замызганный старик, наплевав на правила приличья, явно надсмехаясь над всеми и оскорбив князя, наврал, и ему поверили, а того, кто освободил дорогу от улья, засевших там упырей, совершив подвиг, прокляли и посадили в поруб ждать жуткой казни. Никто даже не позаботился их выслушать. Они теперь нелюди. Убийцы.
— Знаете ребятки, а я ведь на костер, как кусок отбивной, не пойду. Не пристало воину вот так-то помирать. — Яробуд сидел и смотрел, не мигая на противоположную стену. — Они меня, воспитавшего почти всех воевод и сотников в княжестве татем назвали, в поруб посадили как последнего… — Он задохнулся словами, и махну обреченно рукой. — А я ведь дурак до последнего в справедливость верил. На княжий суд надеялся. — Он вздохнул и замолчал, все так же не отрывая глаз от стены. Слеза скатилась по бороде и упала на землю, застланную соломой. — Какому-то сморчку поверили, а мне нет. Пусть теперь не обижаются. Я хоть и стар уже, но одними только зубами паре этих сволочей глотки порву. А там и к Морене не обидно будет в гости идти. Зажился я на этом свете.
