Сознание меркло, то ли муравьиный яд так действовал, или же организм не выдерживая боль, уходил таким образом от реальности. Еще совсем немного и все, сознание не спрашивая согласия покинет тело. Краем глаза, он увидел летящего прямо на него оборотня. Это словно послужило спасительной кнопкой выхода. «Конец игры», — выдохнул парень облепленным насекомыми ртом и отключился.
В себя он пришел от дикого холода и стука собственных зубов. Открыл глаза, и увидел взволнованные глаза оборотня, смотревшие с тревогой, но мгновенно сменившееся на радостные, едва Вул заметил, что Федор пришел в себя.
— Очнулся, брат?!! — Улыбка растеклась по такому близкому, уже практически родному лицу. Вул протянул руку. — Вставай, напугал ты меня. Это же надо такое выдержать. В муравьиной куче. Как подумаю, мороз по коже. Даже не знаю выдержал бы я сам такое? Ну и воля у тебя, брат.
На не слушающихся ногах, сотрясаясь от озноба, опершись на сильную руку товарища, он поднялся из ледяной воды.
Прозрачный ручей, струящейся продолжением, находящегося в двух шагах выше по течению, родника, весело журчал вниз по склону залитой солнцем опушки соснового леса, омывая холодом ступни.
Рядом паслись стреноженные кони. Много боевых не расседланных лошадей. За их спинами, лагерь с суетящимися вокруг костров людьми. Крики и смех. Все то, что окружает военный лагерь, с отдыхающими после боя или дальнего перехода воинами. Немного правее, так же у костра, Яробуд и Ермох, разговаривают с прислоненным к стволу сосны, обмотанным так, что из-под опутавших его тело веревок торчит только голова, Сучком. Тот явно недовольный морщит лоб, но отвечает на вопросы. Что говорят не слышно, слишком далеко.
— Идем к костру. Тебе надо согреться. — Оборотень заботливо накинул на голого Федограна суконный серый плащ.
«Интересно»? — Подумал наш герой: «Откуда он его взял? У нас же из одежды ничего не было. И сам вон с иголочки одет, хотя босой, как всегда, не любит, брат мой, волк, обувь». — Федор даже улыбнулся своим мыслям: «И Яробуд? Старик тоже в обновках. Неужели это сотник их так приодел? А вот Бера, что-то не видно»?
Увалень словно услышал мысли.
— Брат! — Медведь бежал и орал, пинками разгоняя мешающих лошадей, и уворачиваясь от целящихся в него копыт, недовольных таким отношением к себе животных. — Очнулся, брат! — Могучие руки сдавили с хрустом плечи. — Я говорил, что поможет мой метод. Я говорил, что в воду ледяную надо. Меня так мамка лечила, от укусов этой погани мелкой, когда я на спор в муравейник голову засунул. Если мне помогло, то и тебе должно было помочь. Этот старый ворчун еще сомневался. — Увалень мотнул головой в сторону обернувшегося на крик Яробуда. — А то все: «Дурак да дурак», будет теперь знать…
Тепло растекалось по душе. Не тепло от согревающих солнечных лучей, хотя и это тоже, а тепло искренней радости заботящихся за него друзей. Никогда в его жизни такого с ним не случалось. Мама с папой тут не в счет, они самые близкие люди от рождения. Но вот люди, называющие себя: «друзьями», никогда не проявляли столько искреннего, не показного внимания, отделываясь фальшивой заботой с пустыми глазами, и натянутыми улыбками. Здесь все по-другому.
Яробуд встретил стоя. Внимательно посмотрел в глаза, обнял и резко оттолкнул.
— Садись, сынок.
Это его: «сынок», прозвучало так по-домашнему, что грудь у парня сдавило. Так старый, суровый вояка никого еще не называл, на его памяти. Чувствовалась в интонации деда, в его взгляде и даже в гордо расправленных плечах, гордость за своего ученика.
— Садись погрейся. Сейчас кашки с мясом да взвару ягодного принесут. — Он повернулся в сторону лагеря и рявкнул. — Обед сюда быстро. — И снова повернулся к Федору. — Садись, садись. Тут тебе обновки сотник привез, так ты оденься, не ходи голышом-то. Невместно.
— Силен воин. — Хлопнул по плечу как-то незаметно подошедший Ермох. — Уважаю. — Он встал напротив и посмотрел прямо в глаза. — Когда все успокоится тебя к себе в сотню возьму, и сразу в ратники. Таких в новиках держать только портить. Мне такие вояки нужны. Это ничего что молод.
Между ними резко вклинился учитель, растолкав локтями и повернувшись к Ермоху, скрутил ему дулю в самый нос:
— А вот это видел. — Сощурил он глаза. — Нам такие самим требуются. И рассмеялся. — Выкуси. Хватит трепаться. Вон парню поесть уже принесли, а он еще голый, как новорожденный сосунок. Ну-ка воин! Бегом одеваться! — Дед рявкнул так, что Федор вздрогнул. На столько внезапно тот сменил тон с шутливого на звериный. — Минуту тебе на все. — Развернулся и прохромав к костру сел, вытянув руки к огню.
