– Все нефтяники – все заперлись. Везде охрана с пушками. Ну, смотались к французам на соседний ручей. Гуманитарная помощь – это они так грили, когда помирали. Все одно нефтяники. С ней мужики были – всех положили в перестрелке. А ее мы под кроватью нашли. Ничё так се выкуп слупим.
Амина глядела на это бледное существо, на перепуганную батаури [45] , съежившуюся у ног похитителей, и в этих потухших глазах видела себя.
Парень с Бонни засмеялся:
– А ты, я гляжу, тоже се девку поймал. Я б поменялся, но наша, небось, подороже выйдет.
Ннамди выдавил улыбку:
– Да уж, да уж. Моя-то стоит недорого. Кормить дороже.
Бледная женщина поглядела на Амину.
– De l’eau, – прошептала она. – S’il vous plaît. De l’eau [46] .
Амина протянула ей флягу – парням в моторке было наплевать, – и женщина, шумно сглатывая, стала пить водопроводную воду из Портако. Затем у нее отобрали флягу и кинули Амине.
Мужчины говорили много и громко смеялись, а женщина не отводила от Амины глаз.
– Aidez-moi [47] , – шепнула она.
– Je ne peux pas [48] , – прошептала Амина.
– De femme à femme [49] . Aidez-moi. – Она еле сдерживала рыдания. – De femme à femme.
– Je ne peux pas…
Парни требовали у рулевого платы за проход по их территории.
– Коку, давай коку. – Ннамди сначала решил, что они хотят наркоты, но нет – они смотрели на добро под брезентом. Пить хотели. – Коку давай.
– Фанты? – спросил Ннамди, отбрасывая брезент. Один воин Эгбесу шагнул на борт. – Погоди, – сказал Ннамди. – Снизу похолоднее. – Он сдвинул ящик, выволок другой, снизу, и этим простым жестом нечаянно спас жизнь и себе, и девушке, и рулевому.
– Хороший ты человек, – сказали они, прижимая к вискам холодные бутылки.
А потом они завели мотор, и две лодки разошлись, точно два отражения. Расставаясь, Амина и батаури гляделись друг в друга.
«Химар» скользил по темным водам Дельты. Ннамди молчал. Наконец, не оборачиваясь к Амине, произнес:
– Я ничего не мог поделать. Я не мог ее спасти.
– Я понимаю.
– Я не мог.
«Я понимаю».
Последний поворот они одолели в сгущающихся сумерках под бой барабанов. Рулевой спросил Ннамди, но и тот не понимал, что происходит:
– Может, становище какое. Раньше не было.
Длинные белые флаги размотанными бинтами трепетали на ветвях. Песни, барабанная дробь. А на полянке тела, раскрашенные мелом, танцевали в угрюмом, напитанном джином буйстве, дергая руками, размахивая винтовками. Раздался выстрел, затем другой.
Многодневный страх затопил Амину.
«Здесь все и кончится? На этой лодке я плыву к своей смерти?»
– Это что за дурдом? – прошептал рулевой, сбрасывая скорость, чтобы проскользнуть незаметно.
– Это не дурдом, – сказал Ннамди. – Это Эгбесу. Бог войны иджо. Их, понимаешь ли, привили.
– От чего привили?
– Когда приходишь к Эгбесу, пули тебе не страшны. Пролетают насквозь, как будто ты из дыма. Можно пить любой яд, даже кислоту из батареек, – все равно не умрешь. Ты неуязвим.
– А если умираешь? – спросил огони. – Тогда как?
– Значит, оплошал, нарушил какой-то завет. Если умираешь или ранен, это не боги тебя оставили. Это ты оставил богов.
– И что им эти боги говорят?
– Что надо драться. Прогнать из Дельты ойибо и нефтяников. Создать государство иджо. Воевать.
Рулевой-огони и девушка из Сахеля впервые посмотрели друг на друга.
– Это все… нехорошо, – сказал Ннамди. – Это значит, разговоры закончились. – Не будет ультиматумов, не будет деклараций и манифестов на пресс-конференциях. Будет только война.
За лагерем Эгбесу возник знакомый пейзаж – мангры, небольшие участки с кассавой. Мимо плыли дома, освещенные керосинками, а порой чахоточным генератором. Все подсвечивалось оранжевым пламенем газовых факелов.
– Моя деревня! – закричал Ннамди, тыча пальцем, гоня лодку вперед. – Вон то дерево – дерево видите? – Над ручьем широкой дугой изгибался ствол. – Я на нем качался в детстве. А вон там – видите, на холме? Под крестом? Два огонька? Это дом моего отца. Я там вырос.
Вдоль причала горели огни – голые лампочки на проводах. Город на сваях. Таким он померещился Амине. Не деревня – целый город. Новой волной накатила паника.
– Ты говорил… ты говорил, семьсот человек.
– Ну да, – сказал Ннамди. – Вот моя деревня, та, что поближе. А там… – Он махнул на разросшиеся в отдалении трущобы. Бестолковые навесы, безнадежные лачуги. Глиняные хижины, не цементные. – Это не моя деревня. Это за ручьем. Люди из других деревень, разрушенных. Или брошенных. Иногда приходят по ночам, безобразничают. Но куда мы едем – там мой дом.
Амина заподозрила, что размежевание существует только в воображении Ннамди; две деревни сливались, разделяла их лишь тонюсенькая струйка воды. Над скученными домами высился церковный шпиль, на фоне газового факела четко проступал крест. Рукописная вывеска на берегу гласила: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В НОВЫЙ ИЕРУСАЛИМ».
«Химар» ткнулся в перебитый хребет пристани, днище заскребло по мангровым корням. Ннамди и рулевой выпрыгнули, втащили лодку.
– Причал построили нефтяники, повстанцы использовали, а солдаты разрушили. Но лодка причалит, ничего. Чалиться мы умеем.
