Все надгробия, какие еще стояли вдоль Кладбищенской, давно потерялись, попрятались за хаосом бензоколонок и пристройками к многоэтажкам. Но если знать, куда смотреть, — мимо детского сада Айоделе, где улица вдруг сворачивает, но до пересечения с Одофин — увидишь высокую стену и кованые ворота. Эту глыбу побеленного бетона с мавзолейными вратами легко принять за вход на то самое кладбище. Ан нет. Это ворота Международного делового экспортного клуба, хоть он и не обозначен как таковой. Да и вообще никак не обозначен.
Уинстон подождал, пока худой человек с глазами как болото позвонит, затем повернулся к камерам слежения.
Щелкнули кулачки — открыто. А внутри — сюрприз. Открытый двор, криво уставленный дорогими авто — усеяны каплями, отполированы до блеска, застыли в собственных отражениях. Даже в тисках сиплого страха Уинстон созерцал эту величественную автовыставку с неким даже почтением. «Ауди», «бенц», «кадиллак», «роллс»; названия марок на языке — точно сласти медовые.
Сюрприз за сюрпризом. За этим двором — другая дверь, тяжелее первой, а за ней — еще один двор. Высокие стены, ни одного окна. Брусчатка в подпалинах, тяжкая, спертая духота.
В дальней стене еще одна дверь, а за ней термитник, лабиринт смежных комнат — смежных, собственно говоря, зданий, где коридоры и повороты весьма нестройны. Худой, однако, сочился по ним с исключительной грацией. До конца коридора, поворот в следующий. В комнатах предметы искусства, африканского и не только, а в одной приемной Уинстона равнодушно, на грани презрения, томно прикрыв веки, смерили взглядом две женщины. Он им кивнул — ответа не последовало. Не моргнули даже.
Где-то — кашель. Они вошли в коридор, облицованный зеркалами, приблизились к последней двери — кашель громче. А затем — запах ментолового бальзама и что-то приторное, как перезрелые фрукты или кровь в гортани.
— Ога, сэр, я его привел.
Комната большая, освещена тускло. Большой стол. Человек, отвернувшись, кашляет в платок. При каждой судороге, каждом вздохе плечи каменеют под белой рубашкой. В конце концов голос — слабый. Сильный. Такой и сякой. Взмах руки, по-прежнему спиной к визитерам.
— Садись, садись. — И затем: — Тунде, — ибо так звали худого с глазами как болото, — принеси пацану чего-нибудь холодненького.
Тунде выскользнул из комнаты, а Уинстон сел. Стол — обширная плита полированного дерева, в полумраке блестит.
Хозяин наконец развернулся к Уинстону:
— Ел сегодня? — Лицо как кулак. Глаза красные.
Уинстон кивнул, выдавил улыбку:
— Да, сэр. Спасибо, что спросили.
— Имя мое — Иронси-Эгобия. Меня называют ога, но «мистера» вполне достаточно, будь добр. Я не ценитель любезностей и за формальностями не гоняюсь. Что-то ты напряженный. Будь добр, расслабься.
— Благодарю вас, сэр. — И Уинстон чуточку расслабил плечи.
— Я тебе представился. А ты мне нет.
— Адам, сэр.
— А, первый человек. Удачный выбор. Ты зачастил в мои кафе, Адам. Всегда даешь на чай — не слишком много, но и не очень скупо. На чай даешь… аккуратно. Никогда не шумишь, всегда вежливый. И не водишься со спамерами. Из чего я делаю вывод, что у тебя имеется образование.
— Да, сэр.
— Колледж?
— Университет.
— В Лагосе?
— Да, сэр. — Ложь. Не в Лагосе, но все-таки образование имеется.
— Ага. — Иронси-Эгобия скривил губы. — Родители, значит, гордятся?
— Надо думать…
Иронси-Эгобия откатился в кресле подальше, прикрыл рот платком, закашлял, выворачивая легкие наизнанку, и кашлял так сильно и так долго, что, когда вновь повернулся к Уинстону, весь был в испарине. На платке осталась кровь; Уинстон сделал вид, что не заметил.
Опять возник Тунде — и так же беззвучно; на подносе — стаканы лимонада и серебряная чаша с крупными ледышками. Чашу Тунде передал ога, а тот взял со стола пестик для льда — письма он им, что ли, открывал? Иронси-Эгобия потыкал в ледышку, уронил осколки в стакан Уинстона — а несколько секунд назад этими пальцами отирал выхарканную кровь.
«Нечего мяться. Пей».
— Спасибо, сэр, — сказал Уинстон, поднося стакан к губам. Допив, вытер рот. — Очень освежает.
— Вот у меня тут пестик, — сказал Иронси-Эгобия. — Нынче кубики замораживают в холодильнике — кому они нужны, эти пестики? Почему их еще выпускают? Чистая показуха, вроде туши и перьев. Теперь пестик для льда — просто символ статуса. И оружие. Как и перо. — Он улыбнулся, приглашая Уинстона улыбнуться вместе с ним.
Пестик в руке Иронси-Эгобии разросся, замаячил грозно.
— Я сам из дельты Нигера, — сказал Иронси-Эгобия. — Но вырос в Старом Калабаре, у иезуитов, среди игбо. Красивый город. Знаешь Калабар?
— Никогда не бывал на востоке, сэр. Но Калабар знаю. Если не ошибаюсь, бывшая португальская колония?
— Именно. Меня зовут — если по-настоящему — Михаил, как архангела. И даже это не мое имя. Мне его подарили братья в семинарии. Хочешь правду? Я и не помню, как меня по-настоящему зовут. — Он засмеялся — и смеялся, пока не закашлялся. Потом, ухмыляясь, с повлажневшими глазами, прибавил: — Смешно? Мальчик из христианской семинарии забыл свое христианское имя.
