С тех пор как на окраине деревни впервые возникли ойибо, прошло несколько лет. На компенсационные выплаты за газовые факелы и смолистые протечки в окрестные колодцы каждый месяц закупали масло в Порт-Харткорте. Полно времени на лунные истории — можно не лазить по масличным пальмам.
Впрочем, сок винных пальм все равно собирали. Даже больше, чем прежде. Но из молочного этого питья теперь гнали джин — надо ведь подстегивать себя молодым парням, которым нечем заняться. На одно ведро джина — одиннадцать ведер пальмового вина, но оно того стоило о-го-го: пить пламя, что плясало в огнеопасном этом вареве, — все равно что глотать гром. Парни в пропотевших майках и мешковатых шортах сказок не слушали, держались поодаль, наблюдали, как детство их засыпает под лунные сказания, и, стекленея взором, глотали из банок — пили в оранжевых тенях газовых факелов, под шип и вздохи беглого тепла, высосанного прямо из земли.
Когда сказка заканчивалась, а малолетняя аудитория уже почивала, отец Ннамди с нажимом подводил итог:
— Эгберифа.
Конец сказки.
Лунные сказки, музыка пальмового вина.
Бульдозеры нефтедобытчиков открыли вид на окрестности. И на том спасибо. Над джунглями в далекой дали показались газовые факелы — тонкие башни с огненными плюмажами, пламя развевается, подсвечивая испод облаков. Одну башню построили прямо за деревней, и, когда менялся ветер, воздух отдавал жестью.
Дельта Нигера, эта влажная огнедышащая топь, исчерчена бесчисленными ручьями и бесконечными каналами. Но шелловцы все равно отыскали деревню Ннамди, изучили спутниковые снимки, стерли ноги, добираясь сюда.
Они поменяли саму природу ночи. Ннамди было уже лет тринадцать-четырнадцать, он плохо спал в потустороннем свечении газовых факелов, под тяжкий подземный грохот. Приглушенный пульс земли.
Нефтяники проложили в джунглях сейсмические профили — искать нефть, не буря скважин. Размечали сетку — расчищали просеки, на пересечениях просек взрывали. Методически, математически толковали взрывные волны — так прорицатель читает знаки в груде стеблей, в оттенке луны. Нефтяники умели картографировать незримое, расшифровывать сокрытое в земле.
Из-за подземных взрывов бетонные стены дома пошли трещинами — поначалу с волосок, затем все шире. Ннамди лежал на циновке под москитной сеткой и слушал, как шелловцы, глухо грохоча, гоняются за нефтяным эхом. Под циновкой вибрировало, оранжевые тени плясали на стенах, и в грезах Ннамди виделись сердца, утопающие в нефти.
Временами он словно воспарял над этим миром.
— Твоя душа, когда спускалась, заблудилась в облаках, — упрекала его мать. — Ты как родился, в звездах заплутал.
— Оставь мальчика в покое, — отвечал отец. — Таков был его уговор до рождения.
— Эгберийо! — кричали дети.
— Эгберийо? — переспрашивал отец.
В ежевечерние сказания он теперь вплетал газовые факелы и сейсмические исследования. Перевернул с ног на голову «Сказку о Молнии и Громе». Изначально Гром был старой мамой-овцой, а Молния — барашком; после гроз клочья их шерсти облачками висели на ветвях. А теперь их ссоры бушевали и в земных недрах, вспыхивали огненными языками чистой ярости и над землею взрывались.
К югу от деревни разворачивались другие сказки. Нефтедобытчики строили Дорогу в Никуда. Задранный горб полз по самым слякотным мангровым болотам, пробивал себе путь от скважин за деревней к замерным станциям на далеких болотах, где только обезьяны визжали да кольцами сворачивались змеи. Ннамди с отцом порядочно прошли по лесу вдоль этого грязевого шрама, восхищаясь исключительной его отвагой. Потом дорогу им преградили рабочие бригады с вооруженной охраной, что, держа винтовки на изготовку, пряталась за зеркальными солнечными очками. В общем, так они и не узнали, где заканчивается Никуда.
По пути назад отец показал Ннамди, как дорожное полотно преграждает путь воде.
— На этой стороне скапливается, на той сливается, видишь? Получилась дамба. Здесь затопит, там вода сойдет. Рыбе и лесу неполезно. — Так оно и вышло. По одну сторону дороги засохли винные пальмы, по другую в перегнойной воде задохнулась рыба.
Жестянки с пальмовым маслом прибывали по-прежнему — и росли.
Лагуна вскоре почти умерла. Рыболовы все равно ходили на берег — в основном по привычке, — на скользких от нефти отмелях подбирали редких прыгунов с раззявленными ртами. Рыбок-сироток, жабры ходят ходуном, все сырцом забиты.
Прорицатели дали маху; сколько ни танцевали, тряся погремушками, сколько ни закатывали глаза, созерцая видения, добыча не возвращалась. Посредники богов, хоть и старались спихнуть вину на нарушенные давние уговоры, лишились почета в деревне.
— Овумо замолчали. Почему? Неужто бросили нас? Вы вообще знаете? — Ядовитые, безответные упреки.
