А может, загорится что угодно, если бензина не пожалеть.
И тогда вернулся Замогильный Человек. Бледно-розовое существо, которое Ннамди повстречал на опушке, без улыбки, без приглашения заявилось на деревенское собрание. Прибыл он посреди ожесточенной дискуссии о том, достаточно ли наглядно будет поймать и поджечь одного бригадира или надо облить и подпалить всю бригаду. Человек вошел в самую гущу собрания, а с ним вооруженный контингент мобильной полиции — их называли «убил-пошел». Не церемонясь, он обратился к деревенским — очень нескромно.
— Я вижу рассерженных молодых людей, — сказал он, глядя в пылающие глаза любителей джина на галерке. — У них нет перспектив. У них нет работы. Приходите. Мы вас обучим, мы вас накормим, мы будем вам платить. — Он обернулся к старейшинам ибе. — Назовите мне ваших лучших парней, и я дам им работу. Вы нам — свою молодежь, мы вам — процветание.
И так же уверенно зашагал прочь.
— Не надо нам процветания! Нам надо чистой воды! — закричал кто-то на иджо, но было поздно. Замогильный Человек уже ушел.
И не пустой болтовней она оказалась, эта работа в «Шелл». На следующий вечер, когда старейшины обмозговывали предварительные списки, а воздух отяжелел от сернистого попутного газа, дети, не в силах заснуть, собрались на дворе.
— Эгберийо! — вопили они.
У ног отца не посидишь — не маленький уже, но и джина не выпьешь — пока маловат. В общем, Ннамди слушал издали.
— Сказку! — вопила малышня, но сказки не последовало, потому что вечер прервался, началась какая-то суета, и детей разогнали.
Вернулся Замогильный Человек с планшетом и бумагами. Толпа шла за ним по деревне, возбужденно гомоня, — куда там карнавалу, — и в дом совета попыталась втиснуться вся деревня. Перед домом бледно-розовый человек — как и прежде, с двумя личными «убил-пошел» по бокам — запрокинул пластиковую бутылку и жадно отпил воды, а старейшины ибе между тем официально и пространно его попрекали, под одобрительные хоровые выкрики перечисляя все деревенские невзгоды.
Рыболовам возместили убытки за испорченные сети (и немало сгнивших сетей спешно окунули в нефть и предъявили «Шеллу»), но этого было мало.
— Отняли у нас прошлое — дайте будущее! — кричали деревенские на иджо. Игбо, сопровождавшие Замогильного, перевели:
— Требуют еще денег.
— Не денег, — сказал Замогильный Человек. — Денег уже дали. Не подачки. Теперь работа. Дай человеку рыбу — накормишь на целый день. Научи его рыбачить…
— Рыбачить мы уже умеем! Нам надо, чтоб вы убрались отсюда со своей нефтью!
Он снова неторопливо влил в себя воды, переждал крики. И в душном зное все свершилось: подписаны анкеты, перечислены имена. Многие старейшины не умели читать, но весьма театрально корпели над бумагами, хмурились, кивали, где надо поставили крестик. Долгая мучительная процедура затягивалась, Замогильный Человек рассеянно огляделся. И столкнулся взглядом с Ннамди.
Замогильный Человек улыбнулся. Ннамди улыбнулся в ответ.
— Я тебя помню! — Человек встал, обошел стол, обменялся с Ннамди рукопожатием. — Я встретил мальчика, когда еще в джунглях ходил, — пояснил он остальным. И улыбнулся Ннамди: — Ты был в лагуне, глядел за детьми, йа? Я помню. Такой большой! А улыбка не изменилась.
Бумаги подписаны, имена названы. Молодые люди выходили по одному, получали оранжевые комбинезоны; этим повезло.
Замогильный Человек обратился к старейшинам:
— А он есть в списке? — и кивнул на Ннамди.
Повисла неловкая пауза. Отца Ннамди уважали — рыболов, сказитель, исцелитель генераторов, — однако он ведь наплевал на клан, взял в жены девушку с мелкого ручья, беглянку из деревни, которая была разрушена в гражданскую да так и не оправилась. Совет ибе и не подумал предлагать Ннамди нефтяникам.
— Мал еще, — сказали они.
— Мал? Чепуха.
— Молод. Слишком молод, мы вот что сказали.
— Hetgeen?[30] Ерунда. Запишите его. — И Ннамди: — Хочешь у нас работать?
Ннамди оглянулся на отца.
Все мечтали пойти к нефтедобытчикам. Ходили слухи о работниках из других деревень — героях фантастических сказаний о богатстве и роскошных двухэтажных домах в Портако. Работа на нефтяников — это твердая валюта, медпомощь, распахнутый мир. Отец Ннамди почувствовал, как вздрогнула земля. Сын вернется с собственными сказками, принесет знание, сможет посоветовать остальным, как лучше поступать с ойибо. А он отец — решать должен он.
— Ну как? — спросил голландец.
Отец Ннамди кивнул.
Вот вам сказка о том, как Улыбка стал Шелловцем.
Они пришли назавтра, построили молодежь в шеренгу, провели беглый медосмотр: глянули, нет ли стригущего лишая, сунули внутрь деревянные депрессоры, посветили фонариками в горло, в уши, проверили волосы и глаза. Никого не отбраковали. Загрузили молодежь в пикапы и увезли. Родные и друзья проводили эту неторопливую процессию по деревне, но прощание вышло сдавленное — негромкое, безрадостное. И беспечальное. Просто отъезд.
Долгая ухабистая поездка по Дороге в Никуда, затем в сетчатые ворота и вниз по пирсу, где поджидал пассажирский катер. Парни гуськом зашли на борт, в трюм, уселись рядами — а Ннамди остался на палубе.
