419 полностью

Мать Ннамди поглядела на сына, задала единственный важный вопрос:

— Это твой ребенок? Правду мне скажи.

Правду?

Да уж, закавыка. Вроде простой вопрос, но в глубине — руины. Этот ребенок мой? Или с другой стороны посмотреть: я — его отец?

Шагая по сумеречному этому миру, все мы сначала под защитой, затем защитники. Быть может, бродячая душа Ннамди прилепилась к Амине. Быть может, душа Амины прилепилась к нему. Итак — это его ребенок?

Он повертел вопрос так и эдак, обдумал многочисленные его смыслы. Повертел, как морскую гальку в ладони, и решил, что да, это его ребенок. Ему за ребенком приглядывать.

— Мой ли ребенок? Мой.

— Правду говоришь?

— Правду.

Мать Ннамди вздохнула. Это все меняет.

— Ну, пусть девочка хучь переоденется. И дай ей шлепки нормальные. По грязюке бродит, вся одежа подрана. Стыд и позор.

Амина вцепилась в платок.

— Я надо покрывать голова. Мне так должна.

Но мать Ннамди от ее страхов отмахнулась:

— Ну и покрывайся на здоровье. Я тебя научу акеде завязывать. Платок головной. Подберем тебе поярче. С цветочками. Очень красиво. Может, ошоке такой же, на пояс, плечи обернуть. Ты худышка, ткани останется полно. А некоторые женщины, — с нажимом прибавила она, — носят очень большие акеде. Огромные.

Это был очень прозрачный намек. Самые большие, самые сложные узлы на головах вязали замужние женщины.

— Новый священник, мистер Пятидесятник из Портако, любую церемонию сумеет.

Пускай остаются, пока не родится ребенок, но ее внук не родится вне брака — еще не хватало, она же в церкви звезда.

— Мам, — сказал Ннамди. — Нам бы не священника, а повитуху.

Мать вздохнула — только матери умеют так вздыхать.

— Ладно. Платок поменьше. Но мы еще поговорим.

Уроки по завязыванию акеде были только началом. Затем мать Ннамди перешла к подстилкам для рыбы, показала, как переплетать сухие стебли — вниз, наверх, перекрутить, повернуть, — чтоб вышли циновки размером с тарелку — сушить рыбу.

Рыбу Амина боялась. В дальней Дельте люди ели рыбу целиком, подавали, не обезглавив, и на Амину таращились рыбьи глаза-изюмины. Что, нельзя было голову оторвать? Рыбы нынче становилось все меньше, а ту, что была, ловили далеко, в притоках, куда не добрались нефтяники. Но все равно плетение рыбных циновок — важный навык. Если девочка останется.

Да только она не останется.

— Пускай уходит, вы оба уходите. Сам ведь понимаешь.

— Ей некуда идти.

— Ей тут нельзя.

Амина скучала по вкусу мийя яква, жареной говядины с арахисом, по дикому луку и пряностям, по гибискусу. А тут сплошные бананы да тростниковый сахар, таро да кассава.

Пальмовое масло, перечная похлебка. Банановые листья прикрывают котлы, тыквы служат мисками. Все не как у людей, даже ямс — женщины не растирают его пестиком в ступке, а зарывают в угли, пекут до полной волокнистости и безвкусности. Несколько раз пережив это издевательство над ямсом, Амина показала матери Ннамди фокус. Застенчиво, больше жестами, чем словами, объяснила, как разминать ямс и замешивать в него гарри. Щепоть соли — три пальца плюс большой, двух мало, четырех много, еще чуть-чуть помесить, потом быстро поджарить, дважды перевернуть и съесть быстро, пока не остыло.

Мать Ннамди жевала медленно, неохотно кивнула — мол, сойдет, — но улыбаться не желала. В качестве ответной меры взялась учить Амину готовить клецки.

— Окуни клецку в перечную похлебку — и вот тебе еда. — Это она произнесла на иджо, не подумав, и прибавила: — Твой муж так любит.

Она повторила это для Ннамди, когда они втроем сели ужинать. Тот притворился, что не расслышал.

— Детский танец, — сказала мать. — Ее надо научить — пока вы не уехали.

Детский танец — чтобы убаюкать ребенка или утешить, когда плачет.

— Я таскала Ннамди на спине, пока у него первый зуб не прорезался, всё кренделя выписывала. До сих пор как станцую, так он брык — и засыпает.

Ннамди засмеялся:

— Лучше пляски, чем пальмовое вино от бессонницы. Надо утешать детское кро.

— Это что?

— Детская сила. Очень могущественная. Кро. Дети — они помнят. Где жили до рождения, как умерли, почему родились опять. Когда ребенок плачет просто так, у нас говорят — это он плохое вспоминает. А иногда, когда маленький учится говорить, он рассказывает, где странствовал до рождения. Дети помнят. Взросление — это медленное забывание.

Странствия до рождения.

Ннамди улыбнулся Амине:

— Твой-то ребенок наверняка много странствовал.

Мать это заметила: «твой» ребенок, не «наш».

— Вот поэтому у нас говорят, что нельзя женщине в тягости странствовать после темна, — сказала она.

У народа Амины были схожие распоряжения.

— У нас тоже.

— Теме с той стороны узнает ребенка во чреве, — объяснил Ннамди. — Может захотеть его назад.

— Сказки — это все, — сказала мать Ннамди. — Не по-настоящему.

Сказки, не по-настоящему.

Ннамди озадаченно уставился на мать:

— Сказки всегда по-настоящему.

— Ты прямо как отец. — После смерти мужа мать все меньше полагалась на ору, все больше на Библию. — Ты что, не видишь? Девочка боится. — И Амине: — Это суеверия.

— Суеверия? — переспросил Ннамди.

Мать обернулась к сыну:

— Ты когда в последний раз в церкви был?