42 полностью

подростковую влюбленность перед лицом катастрофы. Это по-настоящему. Солнце жарит по-настоящему. Наши колени дрожат по-настоящему. Если мы мертвы, то по-настоящему.

В последние секунды мои мысли обращаются к Анне, которая предстает в новом, хотя и всегда подспудно присущем ей образе — как часть неразлучной пары. Ее, Бориса и двух оставленных им эльфят, Симона и Розу, озаряет мистический свет прародителей, единственное начало, которое остается после нас (если, конечно, Борис сгодится на роль Ноя). Пункт № 8, куда мы подошли с севера, показался жутковато знакомым, таким нормальным, что по спине забегали мурашки, — ангары, замороженные мотоциклисты-полицейские на входе, наискось поставленные ЦЕРНовские автобусы с неутомимыми курильщиками-водителями. Вдруг нас приковало к месту движение позади шеренг болванчиков, грянула молния ужаса и надежды, что ареал уже производит новых хронифицированных и выслал нам навстречу парочку образцов. Но неохотно пришлось узнать троих скороходов; впрочем, сразу же подступила волна нового напряжения. Очевидно, укрощение Софи прошло успешно, раз мы в полном составе добрались до места назначения. Она сидела на асфальте рядом с рухнувшими наземь официантками, безоружная и безучастная, то и дело механически прикладываясь к бутылке просекко, которую не выпускала из руки. Вмешательства нашей быстроходной тройки не требовалось: по-видимому, Софи почитала свою миссию исполненной. Не важно, последняя в колене Неверующих уже не играет никакой роли, пусть даже существует в количестве еще двенадцати экземпляров, которые сжимают в двенадцати поднятых правых руках двенадцать штук моих «Кар МК9» и целятся в пустоту, потому что изувеченный выстрелами в живот и в голову труп Хаями лежит на земле, в единственном и последнем обличье, благодаря чему наши воспоминания об АТОМологе безвременья перешли в область безвредного вымысла. Софи не имеет значения, у нас нет времени (двусмысленная фигура речи) для споров и приговоров. Мы же вот-вот пробьем стену безвременья, а кто не хочет этому верить, пусть вдохновится видом, открывающимся за вторым автобусом (мавзолей мадам Дену): вещественные доказательства плодородности ареала, тридцать три лохматых Хэр-риета в пяти конфигурациях (или возрастных ступенях), двадцать один Калькхоф в четырех, пятнадцать Менде-керов и четырнадцать Шперберов в трех возрастах, так что на одиночные копии Дайсукэ, Бентама, Митидьери и даже на труп Хаями взираешь с облегчением. Добавляя стрелковый отряд Софи, который, отразившись, как и все давешние, смотрит вовне, из ареала, и потому целится не в сторону лежащего трупа физика, а в нас, мы получаем сто один клон по периметру площадки, как без труда вычислил квантовый компьютер внутри черепной коробки Пэтти Доусон. Эта человеческая стена шокирует, воодушевляет, удручает, демонстрируя нам, кто мы на самом деле — пешки похотливого пространства-времени. Ни у кого нет сил спорить. На южной оконечности ареала, около шатров службы кейтеринга по-прежнему распростерлась чайка, пойманная некогда мадам Дену в остекленевшем воздухе. Между этой гербовой птицей болванчиков и входом к лифтам ДЕЛФИ мы встали слегка изогнутым строем, все в полном составе, тридцать восемь зомби, включая покачивающуюся и апатичную Софи, которую придерживают Шмид и полицейский, что все-таки похоже на приговор, поскольку ее мнения не спрашивали, но никто не хочет оказаться ее потенциальной жертвой. Сигнал нам подаст троекратным взмахом руки мертвенно-бледный Шпербер, уже приготовившийся в середине шеренги. Мы стоим, как оперный хор на репетиции, в разномастных нарядах, продолжая дугу клонов, с той разницей, что они смотрят из ареала вовне, а мы все уставились на пустую асфальтовую площадку, словно там вдруг возникнет нечто прерывающее эксперимент, ко всеобщему облегчению. Мендекер встал крайним слева, удобная позиция, чтобы поджечь взрывчатку «Группы 13». Что-то должно поменяться, произносит рядом со мной Пэтти, невозможно вернуться точно туда же. Последние человеческие слова. Весьма утешительно. Передо мной, замыкая строй давешних, лежат нескопированные мотоциклист-полицейский и серый заяц. Нет времени. Подумать. Раз, поднимается рука Шпербера. Два. Совместный шаг.

Короткое свидание с ДЕЛФИ. Словно асфальт под ногами стал стеклом, воздухом, падение наших тел быстро, как выстрел, приземление безболезненно, дно бесконечно мягкое, посетители выстроились — все это уже было — перед могучим желтым цилиндром, к трем этажам которого ведут параллельные металлические лестницы. Аварийная кнопка. Красная.